Книга Двойной подход для Пышки, страница 95 – Tommy Glub

— Что это сон. Что я сейчас проснусь в своей холодной постели, и окажется, что ничего этого не было. Что вы передумаете, когда столкнетесь с реальностью. Что это слишком хорошо, слишком прекрасно, чтобы быть правдой.

Амир наклоняется, его лицо оказывается в сантиметре от моего. Вижу каждую ресничку, каждую крапинку в его глазах. А потом он целует меня — глубоко, страстно, до головокружения, до звездочек под веками, вкладывая в поцелуй все невысказанные обещания.

— Это не сон, — шепчет в мои губы, и его дыхание смешивается с моим. — Это наше будущее, если ты согласна принять его. Принять нас.

Марат целует мою шею, находит ту точку, от которой по телу разбегаются электрические импульсы. Его руки обнимают крепче, как будто он боится, что я исчезну.

— Скажи да, — просит он, и его голос ломается от волнения. — Скажи, что попробуешь. Что дашь нам шанс доказать, что это реально.

Смотрю в окно, где солнце уже поднимается над верхушками сосен, превращая их в золотые факелы. Новый день разливается по небу акварельными красками. Новая жизнь. Новые правила, которые мы напишем сами.

— Да, — выдыхаю, и это слово висит в воздухе, как обещание. Они оба замирают, боясь спугнуть момент. — Да, я хочу попробовать. Хочу быть с вами. С обоими. Несмотря на безумие, вопреки логике.

Амир издает звук между смехом и всхлипом — чистая, неподдельная радость. Прижимается лбом к моему лбу, и я чувствую, как он улыбается. Марат целует мое плечо, и его губы дрожат от переполняющих эмоций. Его руки тоже дрожат, когда он обнимает меня крепче.

— Мы сделаем тебя счастливой, — обещает он, и каждое слово звучит как клятва. — Клянемся всем, что нам дорого.

— Вы уже делаете…

Вечернее море раскинулось передо мной бескрайним полотном умиротворения. Полный штиль превратил воду в идеальное зеркало, в котором отражалось розово-золотое небо заката — словно художник смешал на палитре все оттенки персика, коралла и расплавленного золота. Волны, едва слышно, набегали берег. В моих ушах гудел только белый шум собственных мыслей — назойливый, безжалостный, не дающий покоя.

Я сидела на еще теплом песке, обхватив колени руками так крепко, что костяшки пальцев побелели. Пыталась удержать себя от распада на тысячи осколков. Бутылка вина — мой единственный собеседник этим вечером — покоилась рядом, уже наполовину опустошенная. Терпкий вкус еще оставался на языке, смешиваясь с горечью одиночества.

Теплый морской ветерок играл с моими растрепанными волосами, то и дело закидывая пряди на лицо. Он нес с собой густой запах соли, йода и водорослей — запах вечности и постоянства, такой контраст с хрупкостью человеческих отношений. Где-то вдалеке кричали чайки, устраиваясь на ночлег на прибрежных скалах, и их крики казались насмешкой над моим одиночеством.

По щекам беззвучно текли слезы, оставляя соленые дорожки на коже. Я даже не пыталась их вытирать — какой в этом смысл, если они все равно не прекращались? Два месяца. Два невыносимо долгих, мучительных месяца абсолютной тишины. Ни единого звонка, ни короткого сообщения, ни малейшего знака, что они вообще помнят о моем существовании. Словно меня стерли из их жизни одним движением.

Я дала им все. Эта мысль пульсировала в висках вместе с биением сердца. Дала возможность и шанс быть со мной. Подарила надежду — нет, обещание — что буду принадлежать им навсегда. Душой, телом, каждой клеточкой своего естества. В ответ Амир и Марат должны были сделать выбор.