Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 89 – Олдос Хаксли

Пуганая ворона куста боится. После развода Джон Бидлэйк поклялся больше не жениться. Но что может сделать человек, если он по уши влюбился в добродетельную молодую женщину из хорошей семьи? Бидлэйк снова женился, и два коротких года с Изабель были самым необыкновенным, самым прекрасным, самым счастливым временем его жизни. А потом она бессмысленно погибла от родов. Он старался не вспоминать о ней: это было слишком болезненно. Пропасть между настоящей минутой и теми счастливыми днями, какими они сохранились в воспоминании, была глубже и шире, чем всякая другая пропасть между прошлым и настоящим. При сравнении с тем прошлым, которое он делил с Изабель, всякое настоящее тускнело; ее смерть была ужасным напоминанием о том будущем, которое ожидало его самого. Он никогда не говорил о ней, он уничтожил или продал все, что могло бы напомнить ему о ней, – ее письма, ее книги, обстановку ее комнаты. Он хотел бы не знать ничего, кроме «здесь» и «сейчас», чувствовать себя только что пришедшим в мир и долженствующим жить вечно. Но воспоминание не умирало, хотя он сознательно заглушал его и хотя вещи, принадлежавшие Изабель, были уничтожены; отгородиться от случайных напоминаний он не мог. Сегодня вечером случай нашел много брешей в стенах его крепости. Самую широкую брешь пробило письмо Элинор. Погрузившись в кресло, Джон Бидлэйк долго сидел не двигаясь.

Полли Логан сидела перед зеркалом. Проводя гребнем по волосам, она слышала тонкий легкий треск электрических искр.

— Маленькие искры, словно крошечная битва, крошечные призраки битвы и стрельбы.

Полли произносила слова звучно и монотонно, точно она декламировала перед зрителями. Она любовно задерживалась на них, с рокотом произнося «р», со свистом «с», с мычанием «м», растягивая гласные, делая их круглыми и чистыми.

— Призраки стреляют, призрачные ружья, маленькая-маленькая призрачная канонада.

Милые слова! Ей доставляло особенное удовольствие перекатывать их, как камешки, слушать ухом знатока или даже гурмана рокот слогов, тонувших в молчании. Полли всегда любила разговаривать сама с собой. Она не могла отделаться от этой детской привычки. «Но раз это меня забавляет, – протестовала она, когда над ней смеялись, – кому от этого плохо?»

Несмотря на все насмешки, она не сдавалась.

— Электрические, электрические, – продолжала она, понижая голос до сценического шепота. – Электрические мушкеты, метрические боскеты. Ох! – Гребень запутался в волосах. Она подалась вперед, чтобы получше рассмотреть себя в зеркале. Ее отражение приблизилось. – Ma chère, – воскликнула Полли на другом языке, – tu as l’air fatigué, tu es vieille!^[26] Стыдись! В твоем возрасте! Тц, тц! – Она неодобрительно прищелкнула языком и покачала головой. – Это не годится, никуда не годится. Впрочем, на вечере ты выглядела недурно. «Дорогая, как вы милы в белом платье!» – Она передразнила выразительный голос миссис Беттертон. – Чего и вам желаю. Как ты думаешь, буду я в шестьдесят лет похожа на слона? Впрочем, тебе, пожалуй, следовало бы быть благодарной даже за слоновьи комплименты. «Сосчитай все то, чем мир тебя дарил, – тихонько произнесла она нараспев, – и Создателя за все благодари». Ай, ай, какой ужас! – Она положила гребень, она вздрогнула и закрыла лицо руками. – Какой ужас! – Она почувствовала, как запылали ее щеки. – Это gaffe^[27]. Дикая, немыслимая бестактность! – Она вдруг подумала о леди Эдвард. – Конечно, она слышала. И нужно мне было говорить, что она из Канады! – Полли застонала, охваченная поздним раскаянием и смущением. – Вот что выходит, когда во что бы то ни стало стараешься быть остроумной. А перед кем ты расточала свое остроумие? Перед Норой! Норой! Боже мой, боже мой! – Она вскочила и, подбирая полы халатика, побежала по коридору к комнате матери. Миссис Логан уже легла в постель и потушила свет. Полли открыла дверь и вошла в темноту.