Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 311 – Олдос Хаксли

— Она что-нибудь подозревала? – спросил я.

— Думаю, она подозревалавсе, – ответил Риверс.

— Мне казалось, вы были благоразумны.

— Мы-то были. Но Рут всегда ревновала меня к матери, а теперь Кэти ее обидела. К тому же девочка тогда уже знала – разумеется, сугубо теоретически, но в самом грубом и утрированном виде, что происходит между влюбленными. Пурпурное биенье страсти, слияние искусанных губ. И так далее. Даже если бы между мной и Кэти ничего не произошло, она бы думала по-своему. И питала бы к нам за это новую, еще более глубокую ненависть. В прошлом Рут не умела злиться больше одного-двух дней. На сей раз вышло по-другому. Ее ненависть не знала пощады. С утра до вечера девочка отказывалась с нами разговаривать, за столом сидела в угрюмом молчании, полная невысказанных упреков и обвинений. Бедняжка! Разумеется, Долорес-Саломея представляла собой плод ее воображения, но все фантазии Рут основывались на твердой почве полового созревания. Посмеявшись над этими фантазиями, мы с Кэти, каждый по-своему, оскорбили нечто реальное, некую составляющую ее детской личности. Она вернулась домой, благоухающая духами, накрашенная, преображенная, с обновленным лексиконом, проникшись взглядами Алджернона и настроениями Оскара, вернулась, переполняемая смутными волшебными надеждами и неясными, томительными предчувствиями. И что ее здесь ждало? Страшная обида: к ней отнеслись, как к ребенку, не отвечающему за свои поступки, которым она, по сути, и была. Ее оскорбили, не принимая всерьез. Сделали больно, унизили – мало того, что мужчина, которого она выбрала в качестве своей жертвы и Синей Бороды, предпочел ей другую, так этой другой еще и оказалась ее собственная мать. Стоит ли удивляться, что все мои попытки развеселить или умаслить ее потерпели крах?

«Оставь ее в покое, – советовала мне Кэти. – Пусть дуется, пока не надоест».

Однако дни шли, а Рут не оттаивала. Напротив, она упивалась горечью ревности, уязвленной гордости и подозрений. А затем, примерно через неделю после их с Тимми возвращения, случилось событие, превратившее тлеющую обиду в острую, свирепую враждебность. Генри уже чувствовал себя настолько хорошо, что мог сидеть, ходить по своей комнате. До полного выздоровления оставались буквально считаные дни. Врач посоветовал вывезти его на пару недель за город. Но загородный коттедж пустовал с самого Рождества – в начале весны стояла холодная погода, затем Кэти уехала в Чикаго. Его нужно было проветрить, навести порядок, привезти все необходимое.

«Давайте завтра поедем и все сделаем», – предложила мне Кэти однажды за завтраком.

Рут моментально выбралась из глубин своего зловещего молчания, точно луговая собачка из норки, и сердито пробубнила, что завтра ей в школу.

«Вот и прекрасно, – заявила Кэти. – Именно поэтому завтрашний день как нельзя лучше подходит для выполнения этой работы. Никакие бездельницы-поэтессы не будут путаться под ногами и мешать нам трудиться».

«Нет, я должна поехать!» – с трудом сдерживая злость, заявила Рут.

«Должна? – эхом отозвалась Кэти. – Это еще почему?»

Рут с вызовом посмотрела ей в глаза и опустила взгляд.

«Потому что… – начала она, передумала и замолчала, а затем добавила: – Потому что мне так хочется».

«Не глупи, – засмеялась Кэти. – Выедем пораньше, – обернулась она ко мне, – и возьмем корзинку для пикника».