Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 310 – Олдос Хаксли

«Ах, тебе это невыносимо, – потешалась она. – Ты слишком благороден, чтобы участвовать в обмане! А ты не пробовал для разнообразия подумать не только о своей драгоценной личности? Обо мне, например, или о Генри! Больной гений и несчастная женщина, чья работа – поддерживать этого гения живым и относительно здоровым. Его колоссальный, безумный интеллект против моей природы, его нечеловеческое отрицание жизни против жизни, кипящей во мне. Было нелегко, но я научилась пользоваться любыми средствами, которые попадутся под руку. А теперь я должна выслушивать тошнотворную ахинею в духе воскресной школы, и ты смеешь говорить мне – мне! – что не способен жить во лжи – прямо Джордж Вашингтон и вишневое деревце! Ты меня утомил. Я хочу спать».

Она зевнула и легла на бок, ко мне спиной. Бесконечно выразительной спиной, – усмехнувшись, добавил Риверс, – если исследовать ее в темноте кончиками пальцев, как книгу, напечатанную шрифтом Брайля, спиной Афродиты Каллипиги^[108]. Других объяснений, а тем паче извинений, я не дождался. Я ничего не понял, даже еще сильнее запутался, поскольку слова Кэти побудили меня задать себе множество вопросов, которые она не собиралась удостаивать ответом. Подразумевала ли она, например, что такие вещи неизбежны – по крайней мере в условиях ее супружества? Случалось ли такое прежде? И если да, то как часто, с кем?

— Ты это узнал? – спросил я.

Риверс покачал головой.

— Я не продвинулся дальше догадок и игры воображения – но господи, какой живой! Этого мне хватило, чтобы почувствовать себя самым несчастным человеком на свете. Я никогда не был настолько несчастным и в то же время безумно влюбленным. Почему испытываешь такой мощный прилив желания, когда подозреваешь, что твоя возлюбленная занималась любовью с кем-то еще? Я любил Кэти безмерно. После того разговора я полюбил еще сильнее: отчаянно, ненасытно, мстительно – если ты понимаешь, о чем я. Она тоже это заметила.

«Ты смотрел на меня с таким видом, – сказала она однажды вечером, – точно нашел бифштекс, умирая от голода на необитаемом острове. Не надо так. Заметят. И вообще, я не бифштекс, а нормальное живое существо. Несъедобное. Кроме того, Генри почти совсем поправился, и завтра возвращаются дети. Все должно стать, как прежде. Нужно быть благоразумными».

Быть благоразумным… Я обещал: начиная с завтрашнего дня. А пока – долой свет! И вновь эта яростная, мстительная любовь, бешеное, неутолимое желание, даже в пылу удовлетворения несущее в себе оттенок обреченности. Прошло несколько часов, наступило неизбежное завтра. Рассвет за окном, пение птиц в саду, мука последнего объятья, повторные обещания хранить благоразумие. И как я старался держать слово! После завтрака пошел к Генри и прочел ему статью Резерфорда в последнем номереNature. А когда вернулась с рынка Кэти, назвал ее миссис Маартенс и старался выглядеть столь же непоколебимо спокойным, как она. Разумеется, с моей стороны это было чистым лицемерием, а со стороны Кэти – обычным проявлением ее олимпийской природы. Незадолго до обеда кеб, заваленный пожитками, привез детей. Кэти относилась к тому типу матерей, которые видят своих чад насквозь, но обычно сдерживалась и легко прощала детям их промахи. На сей раз, по неизвестной причине, все пошло не так. Возможно, ей ударило в голову чудесное выздоровление Генри, благодаря которому она почувствовала свою силу и захотела испытать ее на других. Или же ее опьянило собственное стремительное возрождение, внезапный переход после всех этих кошмарных недель к состоянию животной благодати с помощью удовлетворенного желания. Каковы бы ни были причины и смягчающие обстоятельства, факт остается фактом: в тот день она оказалась чересчур прозорливой. Она любила своих детей и радовалась их возвращению, и в то же время ее тянуло воспитывать, распекать, проявлять свою материнскую власть. Уже через две минуты она напустилась на Тимми за грязные уши, через три заставила дочь признаться, что у нее запор, а еще минуту спустя, заметив, что Рут не дает разбирать свои вещи, заключила, что той есть что скрывать. И действительно, когда Бьюла, по приказу Кэти, открыла чемодан, наружу вышел злосчастный маленький секрет – коробочка с косметикой и наполовину опустевший флакон синтетических фиалок. В лучшие времена Кэти бы просто сочувственно фыркнула. Сейчас ее неодобрение было громким и саркастичным. Она выбросила косметику в мусорное ведро и собственноручно, с отвращением наморщив нос, вылила духи в унитаз и смыла. Когда мы наконец сели за еду, поэтесса, с красным лицом и опухшими от слез глазами, ненавидела всех – мать за унижение, Бьюлу за пророчество, несчастную миссис Хэнбери за то, что та умерла и не нуждалась более в дочерних заботах, Генри за то, что он выздоровел и им с Тимми пришлось возвращаться домой, и, само собой, меня – за то, что отнесся к ней, как к ребенку, обозвал любовные стихи чепухой и показал – еще более непростительный грех, что предпочитаю ее обществу общество матери.