Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 285 – Олдос Хаксли

— А не слишком ли ты высокого мнения о наших чувствах? – усомнился я. – Прямо-таки сплошное золото и чистая поэзия?

— По сути золото, – убежденно ответил Риверс. – Поэзия по своей внутренней природе. Конечно, все мы погрязаем в требухе и помоях, изливаемых выразителями общественного мнения, и невольно загрязняем свои впечатления. Каждый человек строит свой мир согласно собственным представлениям, которые на самом деле навязаны извне. Поэтому его мир состоит из наименьших общих знаменателей культурной среды. Тем не менее внутренняя поэзия всегда живет в человеке.

— Даже в стариках?

— Да. Разумеется, при условии, что они способны восстанавливать свою утраченную невинность.

— А можно спросить, тебе это удается?

— Хочешь – верь, хочешь – нет, порой удается. Вернее будет сказать, что иногда это происходит. Вот, к примеру, вчера, когда я играл с внуком. Буквально за минуту – свинец превратился в золото, напыщенные нравоучительные помои – в поэзию, такую, какой была вся моя жизнь с Маартенсами. Каждое мгновение.

— И в лаборатории тоже?

— Там я пережил самые прекрасные минуты, – ответил он. – Ведение записей, настройка приборов, споры и обсуждения. Все вместе это было чистой поэзией, в духе Феокрита и Вергилия. Четверка молодых ученых в роли козопасов и Генри – патриарх, обучавший нас секретам мастерства. Он рассыпал перлы мудрости, прял бесконечную пряжу историй о новом пантеоне теоретической физики. Ударяя по струнам лиры, воспевал превращение земной материи в божественную энергию. Превозносил безнадежную любовь электрона к своему ядру, восхвалял квант и туманно намекал на тайны неопределенности. То была настоящая идиллия. Не забывай, тогда физики еще могли не обременять себя чувством вины. Ничто не мешало нам верить, что мы трудимся во славу Господню. Теперь с этим утешительным самообманом покончено. Тебе платит военно-морское ведомство, за тобой следит ФБР. Они ни на минуту не позволят забыть, чем ты занимаешься. Ad majorem Dei gloriam?^[90] К вящей славе Господней? Не будь идиотом! Ad majorem hominis degradationem. К вящей деградации человечества – вот для чего ты работаешь.

Однако в двадцать первом году адских машин еще не изобрели. Мы, горсточка наивных идеалистов, наслаждались ничем не запятнанной радостью научного поиска. А когда трудовые радости заканчивались, я отвозил Генри домой, где меня ждали другие. То Тимми не мог решить задачу на пропорции, то Рут упорно отказывалась понимать, почему квадрат гипотенузы всегда равен сумме квадратов катетов. «В данном случае я согласна, но почему всегда?» Они обращались за помощью к отцу, но Генри так долго прожил в мире высшей математики, что забыл арифметику, а Евклид представлял для него интерес только в качестве классического примера рассуждений, основанных на порочном круге. Через несколько минут великий человек запутывал всех, начинал скучать и незаметно ретировался, предоставив мне решить задачу Тимми способом чуть попроще, чем векторный анализ, и рассеять сомнения Рут с помощью аргументов, не столь сильно подрывающих веру в рациональность мира, как теории Гильберта или Пуанкаре. А после, за ужином – шумная радость детской болтовни о школьных происшествиях; кощунственное веселье, когда Кэти неожиданно прерывает монолог о теории относительности упреком, что Генри опять не забрал из чистки свои фланелевые кальсоны; плантаторская радость слушать высказывания Бьюлы или эпический восторг от ее подробнейших, натуралистичных рассказов, как в старые времена на ферме забивали свиней. Позже, когда Генри закрывался в кабинете, а детей отправляли в постель, меня ждала величайшая радость: вечера с Кэти.