Онлайн книга «Контрапункт; Гений и богиня»
|
Наконец однажды вечером они отправились слушать «Травиату». Рам-пам-пам-ПАМ-та-там! – напел Риверс тему из прелюдии к третьему акту. – Кто бы устоял? По дороге домой в кебе он поцеловал Кэти – страстно и в то же время деликатно, умело, чего она совершенно не ожидала после семиологии и странностей нового поклонника. Сразу стало очевидно, что помолвка с бедным милым Рандольфом была ошибкой. Но какая же поднялась суматоха, когда Кэти объявила о своем намерении стать миссис Генри Маартенс! Полоумный профессоришка, ничего за душой, кроме жалованья, разведен и вдобавок ко всему ей в отцы годится! Но Кэти не обращала внимания на все эти разговоры. Для нее имело значение только одно – то, что Генри принадлежал к другому виду, а теперь ее интересовал именно этот вид, homo sapiens, а не homo moronicus[93], к которому относился Рандольф. Через три недели после землетрясения они поженились. Жалела ли она когда-нибудь о своем миллионере? О Рандольфе? Ответом на этот глупейший вопрос мог быть только искренний смех. «Разве что о его лошадях, – добавляла она, вытирая слезы, – лошади – другое дело». Он держал у себя на ранчо прекрасных арабских скакунов и самый чистокровный скот герефордской породы, а еще там был большой пруд с восхитительными утками и гусями. Самое трудное в жизни супруги бедного профессора в большом городе – невозможность отдыхать от людей. Конечно, их окружало много прекрасных, умных людей. Только душе этого мало: душа требует лошадей, телят и водоплавающих птиц. Рандольф мог обеспечить Кэти любыми милыми сердцу животными, но в нагрузку шел он сам. Она пожертвовала лошадьми и выбрала гения – со всеми его недостатками. «И если честно, – смеясь, признавала она, – недостатков хватало». По-своему, в некоторых смыслах, Генри бывал почти таким же тупым, как Рандольф. Полный идиот в том, что касалось отношений между людьми, настоящий осел в практических делах. Но какой потешный осел, какой блестящий идиот! Генри бывал совершенно несносен, но это всегда окупалось. Всегда! В качестве комплимента она добавила, что, может статься, когда я женюсь, моя жена скажет то же самое. Несносен, но стоит того. — Ты ведь говорил, что она не делала сознательных попыток тебя увлечь, – заметил я. — Это правда, – ответил он. – Думаешь, она закидывала удочку с помощью лести? Нет, просто констатировала факт. Я обладал многими достоинствами, но тоже бывал несносным. Двадцать лет классического образования и жизнь с моей бедной матушкой породили настоящее чудовище. Он начал перечислять признаки чудовища, загибая пальцы левой руки. — Ученый болван, набитый книжной мудростью; парень спортивного сложения, боявшийся заговорить с девушкой; ханжа и педант с комплексом неполноценности, втайне завидовавший людям, которых осуждал. И все-таки, несмотря ни на что, со мной было нетрудно мириться. Я всегда действовал из лучших побуждений. — Постой, в данном случае, насколько я понимаю, речь не просто о лучших побуждениях. Признайся честно: влюбился в нее? – спросил я. — По уши, – помолчав, признался он. — Ты же боялся заговорить с девушкой? — Она была не просто какой-то там девушкой, а женой моего кумира. Я и помыслить не смел… Кроме того, семейство Маартенсов приняло меня, как родного сына, и Кэти в некотором роде стала моей почетной матерью. Да и не только в нравственности дело. Мне даже в голову не приходило с ней флиртовать. Я любил ее чистой, почти религиозной любовью. Так Данте любил Беатриче, Петрарка – Лауру. С одним небольшим отличием: в моем случае чувство было искренним. Я жил своими идеалами. Никаких незаконных детей, как у Петрарки. Ни миссис Алигьери, ни шлюшек, к которым вынужден был прибегать Данте. Лишь страсть и в то же время целомудрие – и то и другое до белого каления. Страсть и целомудрие, – покачав головой, повторил он. – В шестьдесят лет люди забывают смысл этих слов. Сегодня мне известно только значение слова, которое их сменило, – равнодушие. Io son Beatrice[94], – продекламировал он. – Все суета, кроме Елены. Что ж, в преклонном возрасте и без того есть о чем подумать. |