Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 290 – Олдос Хаксли

Мы вернулись в библиотеку и сели в свои кресла по разные стороны от камина.

— Какие ловушки подстерегают прекрасное маленькое создание, спящее наверху в колыбели? Страшно представить. Единственное утешение – мы не знаем заранее, что нас ждет, а после спасаемся забвением или, в крайнем случае, безразличием. Каждая сцена на балконе – жалкая возня карликов из другого мира. И в конце всегда смерть. А пока есть смерть, есть надежда.

Он наполнил стаканы и раскурил трубку.

— На чем я остановился?

— На небесах, – напомнил я, – с миссис Маартенс.

— На небесах, – повторил он и, помолчав, продолжал рассказ. – Это длилось год и три месяца. С декабря до следующей весны, не считая десяти недель летом, когда все семейство уехало в штат Мэн, а мне дали возможность провести летние каникулы дома. Несмотря на родные стены, несмотря на заботы моей бедной матушки, эти десять недель стали для меня ужаснейшей пыткой. Я скучал не только по Кэти. Мне не хватало их всех – хлопочущей на кухне Бьюлы, Тимми с его поездами, Рут с ее нелепыми виршами, Генри с его астмой, лабораторией и выдающимися монологами обо всем на свете. Каким блаженством стало для меня возвращение в этот рай в сентябре! Восхитительный осенний Эдем, когда начинают падать листья, небо еще голубое, а свет меняется с золотого на серебряный. И зимний Эдем – зажженные лампы, дождь за окном, гигантские иероглифы голых деревьев на фоне заката. А в начале следующей весны пришла телеграмма из Чикаго. Мать Кэти заболела. Нефрит – причем это было еще до открытия сульфаниламидов и пенициллина. Кэти собрала вещи и отправилась на вокзал, чтобы успеть на ближайший поезд. Двое детей, а если считать Генри, то трое, остались на нашем с Бьюлой попечении. Тимми не доставлял никаких хлопот. А вот другие двое, уверяю тебя, с лихвой компенсировали его благоразумие. Поэтесса отказывалась есть чернослив на завтрак, не утруждала себя причесыванием и пренебрегала домашними заданиями. Нобелевский лауреат не хотел вставать по утрам, срывал лекции и опаздывал на встречи. Они совершали и другие, более вопиющие акты неповиновения. Рут разбила свинью-копилку и спустила свои годовые сбережения на флакон дешевых духов и набор косметики. На следующий день после отъезда Кэти она выглядела и благоухала, как вавилонская блудница.

— Это в честь Червя-Победителя?

— С червями было покончено, – ответил он. – Эдгар По безнадежно устарел, вместе с легкомысленными песенками вроде «Взгляни туда» и «Оркестрик Александера». Она увлеклась Алджерноном Суинберном и только что открыла для себя поэзию Оскара Уайльда. Ее мир изменился, а вместе с ним изменилась и она сама, превратившись в совсем другого поэта с полностью обновленным лексиконом… Сладостный грех, неясное томленье; яшмовые талисманы; пурпурное биенье страсти; цветы порока; и губы, конечно же, губы, впивающиеся, искусанные до пены со вкусом крови – вся эта подростковая безвкусица поздневикторианского бунта. А в случае с Рут появление нового лексикона совпало с физиологическими изменениями. Из сорванца в юбке со смешными косичками она превратилась в юную деву с намечающейся грудью, которую носила трепетно и осторожно, точно стала обладательницей двух ценных, но весьма опасных и непредсказуемых зверьков. Видно было, что грудь для нее – предмет гордости и стыда, источник острого удовольствия и вместе с тем чувства вины. Как невозможно груб наш язык! Умалчивая о физиологической составляющей чувств, ты грешишь против истины. А стоит о ней заикнуться, уподобляешься грубияну и цинику. Будь то страсть или тяга мотылька к свету, нежность, обожание или романтическое томление – любовь всегда сопровождается изменениями в нервных окончаниях, коже, слизистых оболочках, железистых и эректильных тканях. Кто этого не признает, тот лжец. А тех, кто об этом говорит, клеймят, как развратников. В этом повинна наша жизненная философия; а наша жизненная философия – неизбежный побочный продукт языка, который пытается разделить неразделимое. Он разделяет и одновременно оценивает. Одна сторона явления хороша, другая плоха. «Не судите, да не судимы будете». Однако природа языка такова, что не судить мы не можем. Нам необходим другой набор слов. Нужны слова, которые смогут выразить естественное единство явлений. Слизисто-духовный, к примеру, или дерматолюбие. А чем плоха мастоноэтика? Или нутрософия? Разумеется, их следует перевести из разряда невразумительных научных терминов в категорию слов, применяемых в повседневной речи или даже в поэзии. Как трудно, не имея этих несуществующих слов, обсуждать столь простой и очевидный случай, как метания Рут. Лучшее, что можно сделать, – это бултыхаться в метафорах. Мы имеем дело с концентрированным раствором чувств, который может выпасть в кристаллы под влиянием внутренних и внешних факторов. Слова и события попадают в этот психофизиологический бульон, заставляя его собираться в сгустки эмоций и переживаний, вызывающих определенные поступки. Затем происходят изменения в железистой ткани, и появляются очаровательные маленькие зверьки, с которыми носится ребенок, испытывая одновременно гордость и смущение. Раствор трепетных эмоций обогащен новым видом чувственности, проникающей от сосков через кожу к нервным окончаниям, в душу, в подсознание, в сверхсознание. И эти новые психофизические элементы личности приводят раствор в движение, заставляют его течь в определенном направлении – к еще неизведанным, таинственным областям любви.