Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 213 – Олдос Хаксли

— Очень хорошо, – загадочно сказал он. – Прекрасно.

«Это нелепость, – уверяла себя Элинор. – Это ребячество. Да, ребячество и нелепость».

Ведь все это несущественно. Эверард был все тем же, хоть он и сидел на белом коне и отдавал приказы, хоть его и приветствовала толпа восторженными криками. Разве он стал лучше оттого, что она увидела его во главе одного из его батальонов? Ее волнение было нелепым, ребяческим. И все-таки она волновалась – это не подлежало сомнению. Как она взволновалась, когда он появился верхом во главе своего отряда! Сердце билось чаще и набухало в груди. А какими тревожными были секунды молчания, пока он не заговорил! Просто ужас! А вдруг он станет заикаться и мямлить; а вдруг он скажет какую-нибудь глупость или пошлость; а вдруг он покажется многословным и скучным; а вдруг он примется паясничать. А когда голос зазвучал, непринужденный, но вибрирующий и пронизывающий, когда послышались слова страстные и тревожащие, но вовсе не ходульные, фразы яркие, но краткие и категоричные, – какое она почувствовала ликование, какую гордость! Но когда вдруг вмешался этот человек, она вновь почувствовала – вместе с пылом негодования против нарушителя порядка – волнение и ужас: а вдруг он дрогнет, будет публично унижен и посрамлен. Но он не дрогнул, со всей суровостью призвал он к порядку, восстановил мертвую тишину и наконец продолжил свою речь, будто ничего не случилось. Тревога Элинор уступила место непомерному счастью. Речь закончилась, раздались взрывы приветствий. Элинор была необычайно горда, возбуждена и в то же время слегка смущена, будто приветствия в какой-то мере относились и к ней самой; непонятно чему она громко расхохоталась, кровь прилила к ее щекам, и она отвернулась в смятении, не смея взглянуть на него; а потом, без всякой причины, она вдруг расплакалась.

Нелепость и ребячество, уверяла она себя теперь. Но что делать: нелепое и ребяческое совершилось, и этого уже не отменишь.

Из записной книжки Филипа Куорлза

В воскресном иллюстрированном журнале моментальный снимок: Эверард Уэбли с открытым ртом – черная дыра посреди искаженного лица, – ораторствующий. «М-р Э. У., основатель и глава С. С. Б., произнес в субботу речь перед батальоном “свободных британцев” в Гайд-парке». И это все, что осталось от события, – рот как водосточная труба – символ демагогии. Рот, извергающий ослиный рев. Какой ужас!

А между прочим, самое «событие» было весьма внушительным, и то, что выкрикивал Э., казалось в то время очень содержательным. И он выглядел весьма монументально на своем белом коне. Вырвав одно из непрерывного ряда мгновений, фотоаппарат превратил его в воронье пугало. Это неправильно? Или, может быть, правильным было восприятие не мое, а фотоаппарата? Ведь величественная непрерывность и должна была состоять именно из таких непривлекательных мгновений, как их запечатлела камера. Может ли целое быть совершенно отличным от своих частей? В физическом мире – может. Тело и мозг коренным образом отличаются от составляющих их электронов. А в мире моральном как? Может ли из большого количества сомнительных ценностей создаться одна несомненная? Фотография Эверарда ставит серьезную проблему. Миллионы чудовищных мгновений, а в итоге – великолепные полчаса.