Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 179 – Олдос Хаксли

У майора Нойля тоже были вьющиеся усы.

— Блаженный Августин и кальвинисты были правы, – сказал он вслух, прерывая спор о грудной клетке серафимов.

— Все еще не успокоились? – сказал Иллидж.

— Бог спасает одних людей и осуждает других.

— Вернее сказать, он сделал бы это, если бы: а) он существовал, б) существовало бы спасение, и в)…

— Когда я думаю о войне, – прервал его Спэндрелл, – о том, чем она могла бы быть для меня и чем она стала на самом деле. – Он пожал плечами. – Да, Августин был прав.

— Я со своей стороны, – сказал Филип, – могу быть только благодарен Августину, или кому там еще, за мою искусственную ногу. Она помешала мне стать героем, но зато не дала мне стать трупом.

Спэндрелл взглянул на него; уголки его большого рта иронически вздрогнули.

— Ваше несчастье обеспечило вам спокойную, обособленную жизнь. Иными словами, событие было таким, как вы сами. Для меня же война была именно такой, каким был я. В год объявления войны я был в Оксфорде.

— А, добрый старый колледж! – сказал Иллидж; он не мог равнодушно, без язвительных замечаний слышать названия старинных и аристократических учебных заведений.

— Три чудесных семестра и дважды еще более чудесные каникулы. Тогда я впервые вкусил от алкоголя и покера и познал разницу между живыми женщинами и женщинами в отроческом воображении. Какое откровение – первая настоящая женщина! И в то же время – какое тошнотворное разочарование! После лихорадочных грез и порнографических книг это казалось таким плоским.

— Это комплимент по адресу искусства, – сказал Филип. – Я уже не раз об этом говорил. – Он улыбнулся Уолтеру, тот покраснел, вспоминая слова Филипа о том, как опасно в любви подражать высоким поэтическим образцам. – Нас воспитывают шиворот-навыворот, – продолжал Филип. – Сначала искусство, потом жизнь, сперва «Ромео и Джульетта» и похабные романы, а потом женитьба или ее эквивалент. Отсюда – разочарованность современной литературы. Это неизбежно. В доброе старое время поэты начинали с того, что теряли невинность, а потом, зная, как все это делается и что именно в этом непоэтичного, они принимались сознательно идеализировать и украшать это. Мы начинаем с поэтического и переходим к непоэтическому. Если бы юноши и девушки теряли невинность в том же возрасте, как во времена Шекспира, мы были бы свидетелями возрождения любовной лирики елизаветинцев.

— Может быть, вы и правы, – сказал Спэндрелл. – Я могу сказать одно: что, когда я узнал реальность, она разочаровала меня и в то же время показалась очень привлекательной. Может быть, она привлекала меня именно тем, что разочаровывала. Сердце – вроде компостной кучи: навоз стремится к навозу и самое великое очарование греха в его грязи и бессмысленности. Он привлекателен именно потому, что он отталкивающ. Но отталкивающим он остается всегда. И я помню, что, когда началась война, я просто ликовал: ведь мне представился случай выбраться из навозной кучи и заняться для разнообразия чем-то более пристойным.

— За короля и отечество! – насмешливо сказал Иллидж.

— Бедный Руперт Брук! Теперь его слова о том, что честь снова вернулась в мир, вызывают только улыбку. После того, что произошло, они кажутся немного комичными.

— Они были скверной шуткой даже в то время, – сказал Иллидж.