Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 140 – Олдос Хаксли

— Но цвет, милостивый государь! Цвет!

— А мне нравится его цвет.

— Но не в это время года, между Пасхой и Троицыным днем. Немыслимо! Литургический цвет теперь белый. – Он вытащил свой белый как снег носовой платок. – А посмотрите на носки. – Он поднял ногу.

— А я-то удивлялся, почему у вас такой вид, точно вы собираетесь играть в теннис.

— Все белое, – сказал херувим, – церковь предписывает, чтобы между Пасхой и Пятидесятницей облачения были белыми. Не говоря уже о том, что сегодня праздник святой Наталии-девственницы. А белый – это цвет всех девственниц, которые не были мученицами.

— А по-моему, все они были мученицами, – сказал Спэндрелл. – Конечно, если оставались девственницами достаточно долго.

Вращающаяся дверь открывалась и закрывалась, открывалась и закрывалась. Снаружи было одиночество и сырые сумерки, внутри – блаженство быть с людьми, соприкасаться, общаться. Херувим принялся говорить о маленьком святом Гуго из Линкольна и о святом Пиране из Перранзабуло, покровителе корнуэльских горняков. Он выпил еще виски и признался Спэндреллу, что перелагает в стихи жития английских святых.

— В день дерби будет дождь, – предрекала компания пессимистов у стойки. Они были счастливы, потому что их было много, в желудках у них стояла хорошая погода, а в душе от пива сиял солнечный свет. От сырой одежды шел удушливый запах; все оглушительно смеялись и разговаривали. Дыша в лицо Спэндреллу винным перегаром, потрепанный херувим декламировал:

Четыре порции виски почти излечили его от подергиваний и гримасничанья. Он перестал смотреть на себя со стороны. Та часть его «я», которая все время наблюдала его со стороны, заснула. Еще несколько порций виски – и не останется и той, которую можно наблюдать.

— Это было главное чудо Пирана, – объяснил он, – он прошел от «Конца Земли» до Сциллийских островов.

— Надо полагать, это был мировой рекорд? – осведомился Спэндрелл.

Херувим отрицательно покачал головой.

— Был еще один ирландский святой, так тот прошел по воде до самого Уэльса. Не помню только, как его звали. Мисс! – позвал он. – Сюда! Еще виски.

— Однако, – сказал Спэндрелл, – вы, как я вижу, не пренебрегаете и благами мира сего. Шесть порций виски…

— Всего только пять, – возразил херувим. – Это будет пятая.

— Ну что ж, пускай пять – и литургические цвета. Не говоря уже о святом Пиране из Перранзабуло. А вы действительно верите, что он дошел до Сциллийских островов?

— Да, верю.

— Причащайтесь, таинство, – сказала официантка, пододвигая ему стакан.

Херувим расплатился и покачал головой.

— Всюду кощунство, – сказал он. – Каждое слово наносит рану святому сердцу Иисусову. – Он выпил. – Новую кровоточащую рану.

— Занятно вам жить на свете с этим вашим святым сердцем!

— Занятно? – возмущенно отозвался херувим.

— Ну конечно: все время переходить из бара в алтарь, из исповедальни – в публичный дом. Идеальная жизнь! От такой жизни не соскучишься. Завидую вам.

— Смейтесь, смейтесь! – Он говорил как мученик при последнем издыхании. – Если бы вы только знали, как трагична моя жизнь, вы не стали бы мне завидовать.

Вращающаяся дверь открывалась и закрывалась, открывалась и закрывалась. Люди, жаждавшие Бога после пребывания в духовных пустынях фабрик и контор, входили сюда, как во храм. Разлитое по бутылкам и бочонкам на берегах Клайда и Лиффи, Темзы, Дуро и Трента, таинственное божество открывалось им здесь. Брамины, выжимавшие и пившие сок сомы, называли его Индрой; жующие коноплю йоги – Шивой. Мексиканские боги пребывали в пейотле. Персидские суфиты обретали Аллаха в ширазском вине, самоедские шаманы наедались мухоморов и исполнялись духом Нума.