Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 133 – Олдос Хаксли

— Что ж, – сказал Барлеп, – все, что я могу сделать, – это доставить вам аудиторию, которая станет вас слушать.

— Не завидую им! – засмеялся Рэмпион.

— А по-моему, они должны это выслушать. На каждом из нас лежит ответственность. Именно поэтому я хотел бы поместить некоторые из ваших рисунков в нашем журнале. Я считаю это своим святым долгом.

— Ну, если для вас это вопрос категорического императива, – снова засмеялся Рэмпион, – тогда что ж: публикуйте. Берите любые. Конечно, мне было бы особенно приятно, если бы вы отобрали самые сногсшибательные.

Барлеп покачал головой.

— Начинать нужно потихоньку, – сказал он. Он не настолько верил в жизнь, чтобы рисковать тиражом журнала.

— Потихоньку, потихоньку, – передразнил Рэмпион. – Все вы, газетчики, одинаковы. Никаких потрясений. Безопасность – прежде всего. Тихая, спокойненькая литература. Безболезненное удаление предрассудков. Новые идеи вставляются только под наркозом. Читателей держат все время в состоянии легкой дремоты. Безнадежная вы, в общем, публика!

— Безнадежная, – повторил Барлеп тоном раскаивающегося грешника. – Я знаю это. Но, увы, нам приходится идти на компромисс с миром, с плотью и дьяволом.

— Против этого я как раз не возражаю, – ответил Рэмпион. – Гораздо более отвратительными мне кажутся ваши компромиссы с небом, порядочностью и Господом Богом. Впрочем, при данных обстоятельствах вы, пожалуй, и не можете иначе. Берите, что вам больше по душе.

Барлеп стал выбирать.

— Я возьму вот эти, – сказал он наконец, показывая Рэмпиону три наименее острых и полемических рисунка. – Вы не возражаете?

— Если бы вы подождали еще недельку, – пробурчал Рэмпион, взглянув на рисунки, – я приготовил бы вам копию Ари Шеффера.

— Боюсь только, – сказал Барлеп с одухотворенным выражением, появлявшимся на его лице всякий раз, когда он заговаривал о деньгах, – боюсь, что я не смогу много заплатить за них.

— Что ж, мне это не впервой. – Рэмпион пожал плечами.

Барлеп был очень доволен, что дело приняло такой оборот. «В конце концов, – подумал он, – это правда. Рэмпион не привык, чтобы ему много платили. Да при его образе жизни ему много и не нужно. Ни автомобиля, ни прислуги…»

— Хотелось бы заплатить вам больше, – сказал он вслух, переходя на безличную форму. – Но журнал… – Он покачал головой. – Мы пытаемся научить людей любить все самое возвышенное, даже если оно не приносит им прибыли. Пожалуй, мы могли бы дать вам по четыре гинеи за рисунок.

— Не очень по-королевски, – рассмеялся Рэмпион. – Впрочем, берите. Если вам угодно, берите их хоть задаром.

— Что вы, что вы! – защищался Барлеп. – Этого я не сделаю. «Мир» не живет благотворительностью. Он платит за все – к сожалению, немного, но все-таки платит. Я считаю это вопросом чести, – продолжал он, мотая головой, – хотя бы мне пришлось платить из собственного кармана. В этом отношении я принципиален, строго принципиален, – настаивал он, с трепетом законного удовлетворения созерцая внутренним оком некоего честнейшего и готового пожертвовать собой Дениса Барлепа, платящего сотрудникам из собственного кармана, в чье существование он сам начинал почти искренне верить. Он говорил, и с каждым словом очертания этого возвышенно-бедного, но честного Барлепа все ясней вырисовывались перед его внутренним взором; и в то же время «Мир» все больше и больше приближался к несостоятельности, а счет за ленч все вырастал и вырастал, а доходы Барлепа соответственно уменьшались.