Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 130 – Олдос Хаксли

Это была небольшая картина, написанная маслом. В левом нижнем углу полотна, в небольшой ложбине, окруженной спереди темными камнями и стволами деревьев, сзади – обрывистыми утесами, а сверху – густой нависшей листвой, лежали, обнявшись, две фигуры. Два обнаженных тела: женское – белое, мужское – бронзово-красное. Эти два тела были источником света всей картины. Камни и стволы переднего плана четко вырисовывались на фоне сияния, исходившего от тел. Пропасть позади них была золотой от этого же света. Он озарял нижнюю сторону свисавших листьев, отбрасывавших тень вверх, в густеющую тьму зелени. Свет вырывался из углубления, где лежали тела, перерезая всю картину, озаряя и словно создавая из своих лучей гигантские розы, циннии и тюльпаны, среди которых двигались кони, леопарды и маленькие антилопы; а на заднем плане зеленый пейзаж, отступая все дальше и дальше, становился все более и более синим, и среди холмов виднелось море, а над ним в синем небе громоздились огромные героические тучи.

— Хорошо, – медленно сказал Барлеп, мотая головой.

— Но я чувствую, что она вам противна. – Марк Рэмпион торжествующе ухмыльнулся.

— Почему вы так думаете? – оправдывался Барлеп с кротким выражением мученика.

— Потому что так оно и есть. Эта вещь недостаточно «христосиковая» для вас. Любовь, физическая любовь как источник света, жизни и красоты – ах, что вы, как можно! Это слишком грубо и телесно, это возмутительно откровенно.

— Неужели вы принимаете меня за миссис Гранди?

— Нет, почему же обязательно за миссис Гранди? – Рэмпион упивался собственным издевательством. – Скажем, за святого Франциска. Кстати, как у вас подвигается его жизнеописание? Надеюсь, вы достаточно красочно изобразили, как он лизал прокаженных. – Барлеп сделал жест, как бы защищаясь от нападок. Рэмпион ухмыльнулся. – Собственно говоря, даже святой Франциск для вас слишком взрослый. Дети не лижут прокаженных. Это делают только сексуально извращенные подростки. Святой Гуго Линкольнский – вот кто вы такой, Барлеп. Он был ребенок, знаете, такой чистый, нежный ребеночек. Такой славный, ласковый маленький мальчуган. Он смотрел на женщин почтительно, широко раскрыв глаза, словно все они – мадонны. Приходил к ним, чтобы его погладили по головке, поцеловали в утешение и поговорили с ним о бедном Иисусике. Он даже не прочь был пососать молочка, если таковое оказывалось в наличии.

— Действительно! – запротестовал Барлеп.

— Да, действительно, – передразнил его Рэмпион. Он любил дразнить этого субъекта, ему нравилось, когда у того делался вид всепрощающего христианского мученика. Так ему и надо, думал Рэмпион, за то, что он приходит сюда с миной любимого ученика и ведет себя до отвращения почтительно и восторженно.

— Маленький святой Гуго, еле переступающий ножонками и глядящий широко открытыми глазами. Идет к женщинам, переступая ножонками, так почтительно, словно они все – мадонны; а между прочим, засовывает свою славную ручонку всем им под юбки. Приходит, чтобы помолиться, и остается разделить с мадонночкой постель. – Рэмпион кое-что знал о любовных делишках Барлепа и еще больше угадывал. – Славный маленький святой Гуго! Как мило он переступает ножками, направляясь к спальне, и с каким младенческим видом забирается под простыню! А эта картина, конечно же, слишком груба и недуховна для нашего маленького Гуго! – Он откинул голову и расхохотался.