Книга Контрапункт; Гений и богиня, страница 135 – Олдос Хаксли

Вошла Беатриса и сообщила, что ужин готов.

— Два яйца, – приказала она, шумно выражая свою заботливость. – Два, я настаиваю: они сварены специально для вас.

— Вы обращаетесь со мной как с блудным сыном, – сказал Барлеп. – Или как с упитанным тельцом во время его упитывания. – Он замотал головой, он изобразил улыбку в стиле Содомы и принялся за второе яйцо.

— Я хотела попросить у вас совета по поводу моих граммофонных акций, – сказала Беатриса. – Они все время поднимаются.

— Граммофонные, – сказал Барлеп. – Ага… – Он дал нужный совет.

XVII

Целыми днями не переставая лил дождь. Спэндреллу казалось, что сама его душа покрылась плесенью. Целыми днями он лежал в постели, или сидел в своей мрачной комнате, или стоял у стойки в пивной, ощущая, как растет в нем плесень, и созерцал ее своим внутренним взором.

— Почему ты не займешься чем-нибудь? – не раз умоляла его мать. – Все равно – чем.

То же говорили все его друзья, твердили это уже много лет.

Но он упорно не хотел ничего делать. Труд, евангелие труда, святость труда, laborare est orare^[32] – все это чепуха и вздор.

— Работа! – презрительно отозвался он однажды на разумные доводы Филипа Куорлза. – Работа ничуть не почтеннее, чем пьянство, и преследует она совершенно ту же цель: она отвлекает человека, заставляет его забыть о самом себе. Работа – это наркотик, и больше ничего. Унизительно, что люди не способны жить трезво, без наркотиков; унизительно, что у них не хватает мужества видеть мир и самих себя такими, каковы они есть. Им приходится опьянять себя работой. Это глупо. Евангелие работы – это евангелие глупости и трусости. Возможно, что работа – это молитва, но это также страусиное прятание головы в песок, это способ поднять вокруг себя такой шум и такую пыль, что человек перестает слышать самого себя и видеть собственную руку перед глазами. Он прячется от самого себя. Неудивительно, что Сэмюэлы Смайлсы и крупные дельцы с энтузиазмом относятся к работе. Она дает им утешительную иллюзию, будто они существуют реально и даже преисполнены значительности. А если бы они перестали работать, они поняли бы, что они, попросту говоря, не существуют. Дырки в воздухе – и больше ничего. И к тому же довольно вонючие дырки. Надо сказать, что смайлсовские души издают по большей части пренеприятный запах. Неудивительно, что они не смеют перестать работать. Они боятся увидеть, что они такое. Это слишком рискованно, и у них не хватает мужества.

— А вам ваше мужество дало возможность понять, что вы такое? – спросил Филип Куорлз.

Спэндрелл мелодраматически ухмыльнулся.

— Да, потребовалось немало мужества, – сказал он, – чтобы, поняв, продолжать жить трезво. Будь я менее смелым, я давно пристрастился бы к работе или к морфию.

Спэндрелл старался представить свое поведение более логически обоснованным и романтичным, чем оно было на самом деле. В действительности если он ничего не делал, то не столько в силу своих извращенных моральных принципов, сколько по природной лени. Принципы появились позднее: их родила леность. Спэндрелл никогда не открыл бы, что труд – это опиум, если бы не эта непобедимая лень, нуждавшаяся в оправдании. Но в одном он был прав: ему действительно нужно было мужество, чтобы ничего не делать, потому что он оставался праздным, и даже несмотря на преследовавшую его хроническую скуку, достигавшую иногда, например в данную минуту, невыносимой остроты. Но привычка к праздности укоренилась столь глубоко, что избавиться от нее потребовало бы еще большего мужества. Прирожденная леность усугублялась гордостью – гордостью человека очень способного, но не настолько, чтобы создать что-нибудь оригинальное, человека, восторгающегося великими достижениями, но знающего, что для него они недоступны, и не желающего ни обнаружить свое творческое бесплодие, ни снизойти до занятий, хотя бы и очень успешных, каким-нибудь более легким делом.