Книга Аркадия, страница 209 – Эрин Дум

Вычерчивала узоры в ночи, пока медики не кинулись к ней: остановили кровотечение и прижали к ее груди холодные пластины дефибриллятора. Мне понадобилось время, чтобы перестать вздрагивать от воспоминаний об этих разрядах, чтобы они не вырывали меня из сна.

Чтобы убедить себя по‐настоящему, что здесь, в этом мире, она по‐прежнему рядом, придает смысл каждому дню, заставляет ревновать к ее кактусу и пичкает меня всякой дрянью, говоря: «Только попробуй».

Я заметил, что в палате до странности тихо. Когда я только встретил ее, она почти всегда молчала, а теперь не замолкала ни на секунду. Приподняв бровь, я с подозрением посмотрел на нее.

Она чуть наморщила нос, из‐за приоткрытых губ виднелся краешек зубов. Она улыбалась.

— Значит, я твой маленький рай?

Я стиснул зубы. Что за…

Постарался не отводить взгляда, хотя плечи напряглись, и я почувствовал непривычное обжигающее покалывание на щеках. Молча обвел комнату глазами, но Мирея переплела свои пальцы с моими, решительно требуя внимания, и спросила:

— Ну?

Я упрямо уставился в одну точку и нахмурился, тогда она прижалась головой к моей груди, будто хотела сделать нашу близость еще ощутимее.

— Да, – с усилием ответил я.

— Не расслышала, – поддразнила она.

Теперь отвратительные сладости, которые она в меня запихивала, показались мне мелочью. Я злобно покосился на кактус, из которого торчал нелепый цветочек, и был готов поклясться, что он надо мной смеется. Подлый ублюдок!

— Да. Ты мой рай.

Комнату озарил яркий свет. Мирея улыбнулась, и ее глаза засияли радостью, как два прожектора. Эта улыбка – призыв быть счастливым, поверить в сказки со счастливым концом – убедила меня, что Стивен Кинг был прав: «Любовь – древний убийца».

— А ты – мой, – прошептала она. Если бы ее улыбка была рисунком, ребенок раскрасил бы ее, выходя за контур, искренне, порывисто, с восторгом, что вот‐вот прорвется наружу. – Везде и всегда.

Мое лицо оставалось непроницаемым. Но сердце, этот проклятый предатель, как с цепи сорвалось и бешено забилось. Я сглотнул, стараясь не выдать волнения. Я никогда не мог совладать с чувствами, когда дело касалось ее. Впрочем, Мирея всегда делала все, чтобы стать той самой бурей, перевернувшей мою жизнь.

— Я люблю тебя, Андрас. Люблю за пределами человеческих сил.

Она посмотрела на меня так, что смысл этого взгляда, наверное, могли понять только звезды, потом подняла голову и потянулась ко мне. Я наклонился и прижался к ее губам. Это был медленный, глубокий поцелуй, словно я пытался прикоснуться к ее душе́. Я провел языком по ее губам, запомнил их форму и вновь поцеловал, чтобы на вкус ощутить то самое чувство, которое она пробудила во мне много лет назад на улице своим взглядом и лицом, на которое мягко падал снег.

Мы были далеки от выздоровления. Мы еще не обрели ни покой, ни внутреннее равновесие, наши шрамы не зарубцевались.

У меня все еще была куча проблем, а она только начинала понимать, как, черт возьми, жить в этом мире. Нам еще предстояло справиться с некоторыми переживаниями – не дать им поглотить нас, лишить аппетита, голоса и сна. Нам предстояло научиться не сдаваться при мысли, что даже самое прекрасное обязательно когда‐нибудь заканчивается.

Но, может быть, под тем дождем можно было и танцевать. Вместе. И смерть мы победили. Да, черт побери, именно так.