Книга Аркадия, страница 205 – Эрин Дум

Вот она и моя сестра на диване смотрят глупый мультфильм по телевизору.

Вот она улыбается в моей постели, как луч солнца, пробившийся сквозь стекло.

Вот она в каждом мгновении, когда она была моей, пусть даже сама об этом не знала.

Будучи всем тем, чем она воплощала для меня, невероятным чудом, моим прекрасным раем, Мирея слегка приподняла уголки губ, ладонь покоилась на животе, а волосы раскинулись вокруг головы, как звездная ночь. Слезы стекали по лицу, падая на пол между нами. В глазах, слишком больших для этого мира, еще жила решимость бороться до конца. Она улыбнулась в бесконечной боли, в радости, сотканной из всей ее нежной магии, и я впервые с тех пор, как стал взрослым, задыхался от подступивших слез.

«Хочешь сказать, что Королева чудес в конце умирает?» – «Нет. Она будет жить вечно».

Ее глаза не закрылись. Они остались спокойными, затуманенными, чуть приоткрытыми. Замершими на застывшем лице. В тот миг мир сузился до нас двоих.

— Зверушка, – голос срывался.

Глаза застилали слезы. Я слышал, как кто‐то бежит, как распахиваются двери, как голоса наполняют комнату. Но я не отводил от нее взгляда. Сжал ее теперь уже безвольную руку.

— Мирея…

«Ангел пришел за ней и вознес ее в небесное царство. Так именно Мирея стала королевой – Королевой…»

— Мирея! – прошептал я в отчаянии, пытаясь вернуть ее. Заставить остаться со мной.

Но она больше не дышала. Не двигалась. Не смотрела на меня. Ее сердце остановилось. Ее тело больше не страдало.

И она вернулась в ту квартиру. В те воспоминания, когда мы были вместе. Навсегда.

Я никогда не услышу звук ее голоса и робкий смех. Никогда не вдохну ее сладкий дерзкий аромат, не почувствую бархатное тепло ее кожи.

Я никогда не увижу, как она кривит губы, когда злится, как застенчиво просит взглядом, чтобы я погладил или поцеловал ее.

Я никогда не прикоснусь к ее лицу, не возьму ее на руки, не засну под звук ее дыхания рядом.

Она улыбнулась мне в последний раз. Ее душа ушла к звездам. Кто‐то посмотрит на небо ночью, увидит ее ослепительное сияние и найдет ее такой же прекрасной, как тот мальчик тринадцать лет назад.

И, глядя на этот светящийся след в небесах, владычицу над всем земным, назовет ее улыбкой рая.

Андрас

— Говорят, он не в себе.

— Знаю. Какая трагедия…

— Похоже, его переведут. Он никого не слушает, не спит. Встает посреди ночи, все опрокидывает, снимает капельницу. Совершенно неуправляемый.

— Кто‐нибудь пытался…

— С ним бесполезно говорить.

— Ему давали успокоительное?

— Не раз. Но, похоже, этого хватает только на несколько часов. Каждый раз, когда просыпается, устраивает скандал. Как будто зациклился на самоуничтожении. Раны все время открываются, потому что он не может лежать спокойно. Если так пойдет и дальше, его переведут.

— А то, что говорят, правда? Что он сын Йорданова? Того самого Йорданова?

— Черт возьми, Бренда! Очнись! Ты что, не видела, что творится внизу? Эти чертовы репортеры чуть не устроили штурм у входа утром! Охрана теперь на каждом углу – и мышь не проскочит. Все как с ума посходили. Я видела, как одна из медсестер поправляла прическу в туалете.

— Господи!

— По телевизору сказали, ему предъявили обвинения по семи статьям. Грязная история. Он чуть собственного сына не убил.