Книга Аркадия, страница 190 – Эрин Дум

С потухшим взглядом я наблюдала, как они слегка подтолкнули друг друга и засмеялись. Я уже собиралась вновь отстраниться от происходящего, как вдруг кто‐то обнял меня сзади. Две руки крепко прижали меня к себе, и знакомый запах вдруг согрел ледяную пустоту внутри.

— Привет, малышка.

Я обернулась. Позади меня стояла мама в льняных брюках с высокой талией и белой блузке, она нежно улыбалась.

Руки в карманах, живые глаза внимательно смотрели на меня. В этом взгляде отражалось нечто новое, глубокое и светлое. Спокойствие, выстраданное и завоеванное колоссальными усилиями, расправило морщинки у ее губ, придавая лицу загадку, которой раньше не было: в нем чувствовались и сила, и усталость, и давняя, прожитая боль.

— Привет, Лорен, – поздоровался Джеймс. Руби улыбнулась, ее все еще удивляло, какая у меня молодая мама. – Как дела?

— Мам, – вздохнула я, – я же говорила, тебе не нужно приезжать за мной каждую ночь.

— Чтобы ты возвращалась одна? Даже не шути так. Ты все еще моя малышка, – сказала она и посмотрела на меня с той мягкой решительностью, в которой было столько тепла и ласки, что это немного утешило меня.

После завершения реабилитации – трехмесячного курса и программы социальной адаптации – мама изменилась.

Она записалась в несколько групп взаимопомощи, продолжала каждый день бороться, но уже не одна, а рядом с теми, кто понимал ее, потому что прошли через то же. Она снова начала открываться другим, перестала замыкаться в себе и винить себя за минуты слабости, которые у нее все еще случались, но теперь она умела их замечать и вовремя останавливалась.

Она говорила, что поняла: у каждого человека с зависимостью бывает момент, когда доходишь до точки невозврата, когда жизнь уже никогда не станет прежней. Для нее это произошло под железнодорожным. К счастью, она смогла преодолеть это и идти дальше.

Передозировка вызвала у нее эмоциональный шок, то самое состояние, которое врачи называют моментом прозрения. Отвращение к себе, ощущение провала, стыд и отчаяние обрушились такой лавиной, что впервые в жизни она по‐настоящему осознала, насколько близка к смерти. Она наконец призналась, что чувствовала себя преданной собственными телом и разумом, пленницей порочного круга, из которого не могла вырваться. Хотела завязать, но не верила, что это возможно: после трех срывов выздоровление казалось чем‐то недосягаемым.

Но в тот переломный момент она словно вышла из комы: измученная, изнуренная, но живая. Ее спасла не любовь. Ее спасла боль. Боль и вместе с ней – мужество, сила воли, решимость и безумный страх потерять меня, потерять себя, оставить меня одну в мире без нее.

Иногда мне казалось, что все это неправда. Иногда думала, что было бы, если бы врачи не боролись за нее, а просто выписали. Иногда это казалось почти реальным.

— Я принесла тебе свитер, чтобы ты не замерзла, – сказала мама, доставая его из сумки и набрасывая мне на плечи. – Тут есть местечко, где делают самые вкусные во всем Олд-Сити сэндвичи с говядиной и плавленым сыром. Можем взять их с собой и поужинать дома, сидя на диване, как ты любишь, – она погладила меня по щеке. – Ну как, идет?

Она боялась моего отказа, но я просто кивнула. Мое сердце билось только рядом с ней.

Руби и Джеймс попрощались с нами, и мы пошли к машине. Заехали за сэндвичами, а потом отправились домой, и я поймала себя на мысли, что, когда она ведет машину, я все чаще узнаю в ней женщину из моих детских воспоминаний.