Книга Графиня Фортескью - жена фермера, страница 35 – Эва Гринерс

Салли поджала губы, перебирая тарелки. Ее молчание стало невыносимым.

— Почему никто не говорит о Себастьяне? - мой голос стал громче. - Как будто его и не было вовсе! Это его дом, Салли! Он должен знать, что отец его едва жив, что ранчо скоро с молотка пойдёт. Где он? Расскажи мне! - Я встала, подошла к ней, и, кажется, впервые заговорила по-настоящему требовательно.

— Я слышала от Брауна, что это я виновата. Может, мне нужно найти его и просить прощения? Только вот я не знаю, за что. Что мне делать, Салли? Помоги мне, расскажи, как всё было!

Я посмотрела на неё, и мои глаза, должно быть, были полны такой отчаянной мольбы, что Салли, медленно опустившись на стул, наконец-то решилась.

— Пока миссис Браун была жива, Эйлин, всё было иначе. Она была сердцем этого места. И якорем для мистера Брауна. Он ведь всегда грезил скачками, горел ими, но её слово, её спокойный взгляд… они держали его на земле. Она умела направить его энергию на ранчо, на скот, на настоящее дело.

А когда её не стало… словно плотину прорвало. Вся страсть, что раньше сдерживалась, выплеснулась наружу. Все деньги, что приносило ранчо, вся прибыль… всё стало уходить на его мечту. Он продавал скот, чтобы купить одного жеребца за другим, потом закладывал землю, чтобы содержать их. Ранчо стало хиреть на глазах, приходить в упадок. Себастьян бился как рыба об лёд, пытался всё спасти, но что он мог один против одержимости отца? Мы уже стояли на краю, мисс… Ещё немного, и ранчо бы продали за долги.

И тут пришло то письмо. Из Англии. Я никогда не видела мистера Брауна таким… сияющим. Он влетел в гостиную, где сидел Себастьян, и с порога закричал: „Спасены! Я нашел тебе невесту!“ Рассказывал, захлёбываясь, что им немедленно нужно готовиться к свадьбе.

Себастьян застыл. Он ведь… он совсем другой. Для него важно, чтобы девушка по сердцу пришлась, чтобы чувства были. Он так и сказал отцу. А мистер Браун только отмахнулся. „Любовь! Это всё глупости! - кричал он. - Главное - за неё дают приданое! Столько, что хватит на покупку четырёх отменных скакунов! Четырёх, Себастьян! С ними мы вернём всё сторицей! Мы снова будем на коне!“

Для Себастьяна это было последней каплей. Предательством. Бедный мальчик. Он сказал, что отец продаёт его будущее, продаёт память о матери за призрачный шанс на славу и быстрые деньги. Кричали они страшно… Я слышала, как Себастьян сказал: „Я не буду смотреть, как ты проигрываешь на скачках последнее, что от неё осталось“. Потом… он просто собрал вещи и уехал.

А мистер Браун винит тебя, детка… потому что так проще, Эйлин. Проще винить тебя, чем каждый день смотреть в зеркало и видеть там человека, который своими руками выгнал единственного сына и чуть не погубил дело всей жизни своей жены. Ты… ты стала удобным оправданием его собственной слабости и глупости.

Я слушала Салли, и каждое её слово отдавалось во мне какой-то глухой болью. Это была и горечь за сломанные судьбы, и острая ненависть к поступкам мистера Брауна, и одновременно глубокое, щемящее понимание и сочувствие к несчастному сыну. Все самые теплые чувства мои в этот момент были обращены к человеку, которого я никогда не видела, к Себастьяну Брауну. А всё презрение, вся горечь от всего, что я только что услышала, конечно же, были направлены на его отца.