Книга Последнее дело майора Чистова, страница 92 – Евгений Водолазкин

Приобретенный опыт – литературный и жизненный – подсказывает мне, что нет ничего зазорного в использовании слова-буквы я . Конечно, многолетняя подготовка пресс-релизов не могла не сказаться на его суждениях, но я-то пишу не пресс-релиз. Нет, в отношении первой части моего труда я с Филиппом Семеновичем согласен: там, где описывается дело, где приводятся протоколы допросов и прочие документы, замена я на красивые выражения оправданна. Но сейчас, когда душа моя взлетела, когда непонятно, вернется ли она на землю или отправится к небесам, требуется другой слог. Требуется, если хотите, высшая степень индивидуальности, заключенная в однобуквенном слове. Автор этих строк – слышите? – я. Это я сейчас умираю на операционном столе – и всё никак не могу умереть. Я знаю: все умрут, но от этого мне не легче, потому что я умираю сейчас. Оперирует меня, как я понял, зав. отделением хирургии – без особой надежды, так, на всякий случай. Операции шли одна за другой, и эта – уже третья. Возможно, число три ему приглянулось, потому что дальнейших операций он не предполагает. Не потому, что я иду на поправку – скорее, наоборот: я двигаюсь в противоположном направлении. Всё чаще и чаще я наведываюсь к душам, уже лишившимся тел, в то время как мое всё еще лежит на операционном столе. Операция подходит к концу. Снимая окровавленные перчатки, хирург дает дежурному врачу подробную инструкцию на случай моей смерти. Из его медицинской фени я понимаю только то, что полученные травмы несовместимы с жизнью. «А если – совместимы?» – хочется мне крикнуть в самое ухо хирургу, но я приберегаю этот крик для своего тела. Оно лежит расслабленно и в то же время как-то фривольно – словно демонстрируя равнодушие к происходящему. Бороться в его намерения явно не входит. Дежурному врачу зав. отделением подробно рассказывает, что его ждет дома: а) тапочки; б) халат; в) контрастный душ; г) ужин: мясо по-французски, овощной салат, апфельшорле (на одну часть яблочного сока две части холодной газированной воды). На этот напиток они с женой подсели во время стажировки в Германии; д) вечерний детектив: Пуаро с Дэвидом Суше или, скажем, Коломбо с Питером Фальком. – Кстати, сегодня мы оперировали будущего детектива. Но скорее – бывшего… Дежурный врач вежливо улыбается. – Я боюсь двух вещей, – говорит хирург. – Знаете, каких? Лицо собеседника выражает желание немедленно это узнать. В этом нет неискренности: есть вещи, которые нужно повторять каждый день. – С одной стороны – профессионального выгорания, а с другой, – спикер делает жест как бы в поисках слова, – эмпатии в отношении пациента, которая только мешает нормальному течению операции. Доведя эту информацию до подчиненного, зав. отделением вздыхает: – Вот так и живем. Балансируем, как говорится, между Сциллой и Харибдой. Дежурный врач молча разводит руками – мол, что тут говорить? Против очевидности не попрешь. Когда начальник уходит, врач отправляется в ординаторскую, куда дежурная медсестра уже принесла бутылку спирта. Демонстрируя качество напитка, она аккуратно наливает его в блюдце и поджигает. Спрашивает: – А слабо́ пить неразведенный? Дежурный врач смотрит на нее с укоризной: – Нет. Считаю, что лучше развести.

Так будет правильнее. Человечнее, понимаешь? На лице сестры появляется снисходительная улыбка. Она задувает пламя. – Боишься? Он окидывает ее задумчивым взглядом. Щелкает над блюдцем зажигалкой и какое-то время следит за маленьким синим пламенем. – Боюсь лишь одного, – подмигивает, – профессионального выгорания. А в это время… Словно по законам старого кино, тело мое начинает изнемогать. Оно борется за жизнь в одиночку: из помощников – только я, и, в отличие от других живых тел, оно меня слышит. Как-никак, это мое тело, пусть и очень непрочное. Очевидно, дежурный врач выгорел, а возможно, и сгорел – вместе с младшим медперсоналом, потому что в палате никто не появляется. Как в хорошем фильме, этот врач возникает ровно тогда, когда ломаная линия на экране с писком превращается в прямую. Выпучив глаза, несколько секунд он смотрит на нее, а потом бросается (весь – эмпатия) делать мне прямой массаж сердца. Мое тело в его руках превращается в тесто, он месит его с такой силой, что кровать и приборы ходят ходуном, шлепаются на пол склянки и стаканы. Сквозь сбившееся дыхание доносятся его увещевания и угрозы в адрес Смерти. Судя по всему, борьба разворачивается нешуточная. Его желание спасти меня так велико, что он ломает мне два последних несломанных ребра. И линия на экране оживает, и сердечко заводится. Не уверен, что он сумел бы сделать это в трезвом виде. Я чувствую боль даже сквозь отключенное сознание, а снится мне лес. Никак не могу вспомнить деталей. Просто осталось в голове, что лес. Готовя книгу к публикации, я спросил Иван Иваныча, нет ли в его памяти сканов о лесе. Оказалось, есть – как не быть? Тема в них в целом раскрыта, и лес там представлен с разных, как говорится, сторон. Хороший, в общем, лес. Но мой был лучше. Свежее. Галина Из всех связанных со следствием душ едва ли не в наибольшей степени майора занимала душа Галины. Ее слова и поступки он считал в деле центральными: именно на ней сходились все линии той конструкции, какую он себе нарисовал. В какой-то момент, словно из сгустившегося воздуха, появилась и Галина душа. Вначале возникли ее зыбкие контуры и голос. Обозначая объем, контуры затем наполнились чем-то полупрозрачным. Кто именно ее вызвал или, скажем так, пригласил, понятия не имею. Одно лишь могу сказать: точно не я. Душа Галины приходит только по ночам. Во сне. Женщина впадает в тонкий сон, и душа ее присоединяется к нам… Присоединяется – не совсем верное слово. Оказывается в одном с нами измерении. И чем быстрее идет человек на поправку, тем сложнее его душе пробиться к нам: тело требует беспрерывного ее присутствия – мы знаем, сколь капризны бывают тела. К примеру, Галину душу тело отпускает только ночью. Там, в доме на Бармалеевой, в кровати, тело ее пребывает, так сказать, в тонком сне, а душа – с нами, хотя и не сказать, что здесь она так уж бодрствует. Иногда я не уверен, что нас она вообще видит. Сидит, незряче уставившись в окно. Опухшая со сна душа, с растрепанными волосами. Майор дает ей несколько минут, чтобы привести себя в порядок, и спрашивает: – Любили ли вы, Галина Петровна, своего мужа? Галина Петровна вздыхает. – Когда-то, вероятно, да. А может быть, и нет – зависит от того, что считать любовью.