Книга Последнее дело майора Чистова, страница 95 – Евгений Водолазкин

Горевать, видите ли, вдвоем захотелось. С этой мочалкой? Глядя в ее рыбьи глаза? Бедный Денис. В том, что ее брат моложе своей барышни, Гале прежде виделось что-то почти запретное, элитарное. А тут – зачет. И, главное, – благодарность за информацию. Твою мать! Что еще она хотела рассказать этой рыбе? Ах, да – о том, как однажды вечером, приехав в Суздаль, вслух читали Даля. Пословицы русского народа. Денис читал. Читая, он вдруг остановился. После паузы прочел: «И то будет, что и нас не будет». Еще раз прочитал. Как это? Других еще можно так представить, но себя… Это какая-то полная нелепость, потому что мир существует только до тех пор, пока я его воспринимаю. Так он сказал. И тут, словно по заказу, вступила кукушка. День, что называется, догорал, а неутомимая птица куковала до полной темноты, словно мыслила себя соловьем или кем-то в этом роде. Никто не считал, сколько она там накуковала, но, вероятно, раз двести. Или даже триста – не считали ведь. Денис перешел к другим пословицам, но Галя видела, что думал он по-прежнему об этой – где и нас не будет. Сегодня венчался, а завтра скончался. Тяни лямку, пока не выкопали ямку. Никакого отзвука в глазах читающего. Произносит едва ли не по слогам: – И то будет, что и нас не будет. Бабик: – Читал ведь уже! Что ли, забыл? Нет, он не забыл. Не забыл. Он вообще ничего не забывал. Такого чувства надежности, какое рождал Денис, она больше не испытала. С его смертью у Гали возникло щемящее чувство сиротства. Оно долго ее не оставляло, а потом утихло. В какой-то мере повторилось, когда умерла мать, но было уже слабее. Узнав о смерти отца, она не почувствовала ничего. Галя делает знак, чтобы все следовали за ней. По одному мы вылетаем из окна и плывем над лесной дорогой. Свежий до резкости воздух после дождя, пахнет прелыми листьями. – Вы ведь помните, где мы? – обращается ко всем Галина. – Мы в Комарово, – кричит откуда-то снизу старушка в целлофановом плаще, – а зовут меня Грета Карловна. Я провожу здесь каждое лето и занимаюсь шведской ходьбой. Тем только и держусь на этом свете. Согнутая в дугу, сверху Грета Карловна напоминает какое-то тихоходное средство передвижения – то ли дрезину, то ли инвалидную коляску. Палки в ее руках ходят с механической неутомимостью. Поднять голову ей трудно – она может ее лишь слегка повернуть в нашу сторону. Так в книгах сказок иллюстрируют бегство ведьмы: проигравшая битву добра со злом, она бежит, успевая огрызаться на ходу. – А вы небось к Анне Андревне? – спрашивает Грета Карловна буднично. – Как вы догадались? – отвечает вопросом на вопрос Галина. Старушка смеется: – Мне 97 лет, и я уже, в общем, на вашей волне. Я тоже тороплюсь на кладбище – как бы двусмысленно это ни звучало. Что примечательно: когда это место называлось Келло́мяки, я здесь тоже бродила. Вы удивитесь, господа, но и я когда-то была ребенком. И этот резкий воздух втягивала ноздрями – как тогда, так и сейчас. – Этого следовало ожидать, – бормочет майор. – У нее крупные ноздри. Такие трепещут, когда женщина в гневе. – В сущности, ничего не изменилось… – дыхание физкультурницы сбивается, и она останавливается. – Тот же запах разложения.

Те же скелеты листьев на дороге, хотя до настоящего листопада еще далеко. Грета Карловна ковыряет листья палкой и поднимает один в доказательство. Действительно, скелет. – Здесь всё меня переживет! – доносится снизу ахматовская строка. – Спорное заявление, – фыркает Георгий. – Девяносто семь лет – серьезная заявка на бессмертие. Оставшийся до Комаровского кладбища путь мы пролетаем в молчании. Не торопясь. Любуясь совершенством Божьего мира. Мне хочется погулять в лесу. Или просто побыть наедине с собой. Время от времени душе требуется порция одиночества. Могила Ахматовой встречает нас вечерним светом. Даже невечерним, скорее. На кресте, заказанном Львом Николаевичем Гумилевым, соседствуют солнце и луна. На верхушке креста сидит какая-то птица. Маленькая, неброская и, по всей видимости, безголосая. Здесь всё меня переживет… В застекленном коробе с песком догорает свеча. Кто ее поставил? Здесь нынче пустынно. Ангел? В полете мы никого не видели, кроме разве Греты Карловны. Оказалось – она: говорят, шведская ходьба позволяет развить большую скорость. На ее лице читается легкий укор: давно уже здесь стою. – В сущности, я много чего видела, – говорит нам Грета Карловна, – и у меня нет ни малейшего любопытства к новому, но старое… Старое я хотела бы сохранить. Всё, к чему я так привыкла. Непонятным образом майор обламывает ветку ивы и касается ее плеча: – Грета Карловна, не в службу, а в дружбу – вы начали читать какое-то стихотворение. Я его слышал как будто, напомните мне его, пожалуйста. У меня возникла одна догадка… Грета Карловна обводит присутствующих взглядом. – Нет сомнений, что этому юноше прослушать «Приморский сонет» чрезвычайно важно. – Она оборачивается к майору. – Так слушайте же, пытливый. Анна Ахматова. «Приморский сонет». Здесь всё меня переживет, Всё, даже ветхие скворешни И этот воздух, воздух вешний, Морской свершивший перелет. Майор неожиданно машет своей дирижерской палочкой: – Прошу вас, Грета Карловна, остановитесь на минуту! – Но я же еще не закончила… – Всё равно – остановитесь! Грета Карловна издает обиженный звук и замолкает. Майор ищет глазами конвоира. – А вы – спойте, пожалуйста… Ну, то, что вы всё время поете… – Что ли, «Не для меня»? – Конвоир прокашливается. – Ну, так извольте… Не для меня придет весна, Не для меня Дон разольется, И сердце девичье забьется С избытком чувств – не для меня. На этот раз ивовая палочка останавливает певца. По ее сигналу вступает Грета Карловна. На этот раз (я поняла вас, музыкальный!) она поет: И голос вечности зовет С неодолимостью нездешней, И над цветущею черешней Сиянье легкий месяц льет. И снова – указание конвоиру. Тот, поняв идею майора, старательно выводит: Не для меня цветут сады, В долинах рощи расцветают. Там соловей весну встречает, Но он поет не для меня. Чистов поднимает указательный палец и говорит нам, что это – одно произведение. Два ствола, растущих из одного корня. Понимали ли мы это? Нет, не понимали, потому что не знали этих щемящих строк. Птица слетает с креста и делает круг над майором. Неужели сядет на его палец? Видимо, такого развития событий птица не исключала, потому что в какое-то мгновение зависла над толкователем поэтических смыслов. Но – не села.