Книга Последнее дело майора Чистова, страница 94 – Евгений Водолазкин

Коня без всадника. На похоронах Дениса следовало вести его велосипед. Такая мысль в первое мгновение показалась ей смешной, но тут же горло перехватили рыдания: никогда, никогда он уже не сядет на свой велосипед… Денис был ей больше чем брат. В каком-то смысле был ее отцом. Настоящий отец семью своим присутствием не баловал, переживая, по словам Дениса, сексуальный ренессанс. С удивительной регулярностью выходили наружу его приключения с дамами, завершавшиеся бурными скандалами дома. Всё могло бы происходить не так болезненно, если бы не патологическая рассеянность отца и такое же патологическое невезение. Когда он доставал что-либо из портфеля, оттуда не без изящества выскальзывали какие-то сомнительные записки, ключи от неведомых квартир и даже презервативы. Его постоянно видели обнимающимся с кем-то или поглаживающим кого-то по колену. Всё это происходило в тот момент, когда по непостижимым причинам поблизости оказывались все те, кто мог сообщить о происходящем матери. Их маршруты невероятным образом сходились в точке, где отец обнаруживал нежность к очередной подружке. В день смерти Дениса до отца так и не смогли дозвониться – телефон был отключен. Еще до возвращения отца выяснилось, что на горе Батарейке его видели с молодой барышней. Входящими, между прочим, в подъезд. Отец вернулся домой только под утро. В таких случаях он снимал туфли еще на коврике перед дверью и, пройдя на цыпочках, ложился в гостиной, чтобы никого не разбудить. Галя с матерью не спали. Он подумал, что из-за него, – и с порога начал нести какую-то околесицу. Мать выслушала его, не перебивая. А затем сказала без выражения: «Денис погиб». На похоронах родители держались вместе. Когда все выразили им свои соболезнования, мать подошла к гробу и внятно произнесла: «В его смерти виновата я». Отец попытался ее обнять, бормоча, что она сама не знает, что говорит. Мать не сделала никаких попыток освободиться от его рук и молча смотрела на кладбищенскую аллею. Там, не приближаясь к могиле, стояла девушка Света, избранница несчастного Дениса. Строгий скорбный взгляд матери. Такого выражения лица у нее еще никто не видел. С тех пор оно, кажется, уже не менялось. Когда после поминок гости разошлись, мать спокойно сказала отцу, что они расстаются. Он попробовал возразить, но мать его прервала. Галина полагает, что она простила бы его и в этот раз – если бы не смерть Дениса. Представить, что, когда их мальчик умирал, он веселился со своими шлюхами, – это было выше ее сил. Отец пытался сказать ей, что именно теперь они должны быть вместе, что он всё осознал… Мать попросила его замолчать. Отец был так жалок, что Галя позже спросила у матери, не стоит ли и в самом деле сменить гнев на милость. Мать с удивлением на нее посмотрела и сказала, что о гневе речи не идет. Ничего такого она к Галиному отцу не испытывает. Точнее, вообще ничего не испытывает. Он для нее не существует. Из двух комнат отцу отвели меньшую, а в большей жили Галя с матерью. Отец держался заискивающе, но в их отношениях с матерью ничего не изменилось. Она отвечала ему по преимуществу знаками. Галя использовала и слова, но их тоже было немного. Чувство жалости к отцу боролось в ней с презрением.

Через общих знакомых Галина разыскала Свету. Сестре, единственной из всей семьи, Денис рассказывал о ней и даже их познакомил. Галя была готова полюбить Свету, еще не видя ее, – хотя бы потому, что ее любил Денис. Несколько раз они втроем ходили на пляж, однажды – в кино. Она сама не знала, зачем сейчас ее разыскивала. Точнее – знала: ей хотелось горевать вдвоем. Обнявшись. Сначала Галя хотела позвонить ей по телефону, но потом подумала, что сейчас это неуместно. Надо просто прийти и обняться. И она пришла. Светин взгляд выражал только одно – удивление. Оно сквозило не только в глазах: в припудренных щеках, в изгибе бровей и непостижимым образом даже в химической завивке. Галя бросилась ей на шею и прижалась щекой к ее щеке. Света погладила Галю по спине, но сделала это как-то неуверенно. Пригласила войти и поставила чайник. Галя заплакала и снова обняла Свету. Та машинально стерла со своей щеки Галины слезы и разлила чай. Галине было о чем рассказать. Она достала из рюкзака несколько альбомов фотографий и аккуратно разложила их на обеденном столе. Предложила Свете открыть один из них наугад. Та открыла. Осенняя прогулка в парке. Кленовая аллея. Нет, пардон, не кленовая (про кленовую она еще расскажет) – тополиная. Пирамидальные тополя. Идеальная перспектива: ну, просто какой-то тебе Санкт-Петербург. Улица Зодчего Росси. Только эти деревья могут так выстроиться. Где это было, в какой из поездок? В Сочи она не помнит такого места. Так вот, их снимал профессиональный фотограф, и Денис поставил ее, шестилетнюю, ровно по центру аллеи и попросил сфотографировать. Она зовет Дениса, родители машут ему, чтобы встал рядом, но он не соглашается, говорит, что по центру должен стоять только один человек. Такое у него было чувство пропорции, у совсем еще маленького. Да, Галя в тот незабываемый день расплакалась, и ее никак не могли успокоить. На вопрос, почему она плачет, ответила, что ей жалко Дениса. Оплакивала ли она его короткую жизнь уже тогда? А про клены – это другое, года два спустя. Это о том, как Денис взял кленовое семечко-вертолетик, раскрыл его до половины и приклеил себе на нос. Получился носорог. Она, конечно, тоже так хотела, но рог не приклеивался. И тогда Денис взял новое семечко, раскрыл его и одним ловким движением посадил на Галин нос. Поцеловал в щеку. Вежливая улыбка на лице Светы. Слушала бы и слушала. Но… Завтра в универе – зачет… Денис никогда бы не простил, если бы она этот зачет провалила. Галя вскочила – поняла, что слишком резко. Улыбнулась. Извините. Несу здесь неизвестно что. Спешно побросала фотоальбомы в рюкзак. Ну, что ты, – рука Светы на Галином локте, – чем больше информации о Денисе… Галя уже в дверях: да, вот, решила все-таки предоставить кое-какую информацию. Денис бы, конечно, не простил, если бы Светлана провалила зачет. Всегда проверял зачетки своих старших подруг. Хлопнула дверью. Шла по улице и плакала. Почти не плакала на похоронах и корила себя за это. За странное окаменение. А тут, что называется, разверзлись хляби. Галя даже не пыталась остановить этот поток, ей хотелось выплакать всё невыплаканное. Только сейчас она поняла, что жизнь мыслима и без Дениса. Зачем она вообще поперлась к этой Свете?