Книга Во сне и наяву, страница 94 – Татьяна Бочарова

Я с удивлением провела рукой по щеке. Разве я плачу?

Ладонь была мокрой, будто ее сунули под кран.

— Его вылечат, – сказал Игнат, – вот увидишь. Он будет ходить не хуже нас с тобой.

Я кивнула, продолжая глядеть на дверь, за которой скрылся Толик.

— Возьми, – Игнат протянул мне полотенце, – вытрись. Ты очень красивая девчонка, а от слез красота может исчезнуть. Толик вернется и тебя разлюбит.

— Он не любит меня, – севшим голосом прошептала я.

— Любит, – уверенно произнес Игнат. Подумал чуть-чуть и добавил: – По-своему, конечно.

27

Толика прооперировали уже через неделю. Я узнала об этом от сердобольной Жанны – Марина Ивановна наотрез отказывалась разговаривать со мной о том, что творится в больнице.

— Состояние средней тяжести, температура тридцать восемь и один, – сообщила мне Жанна таинственным полушепотом. – Это нормально после такой операции.

— А… ходить он теперь сможет? – обмирая от волнения, спросила я.

— Эк, какая ты быстрая! – Жанна снисходительно улыбнулась. – Погоди насчет ходьбы. Ему сначала нужно в себя прийти, оклематься маленько. Потом видно будет, да и то потребуются специальная гимнастика, массаж, процедуры, прежде чем он сможет встать на ноги. Это же нейрохирургия, а не кот начхал!

Из всего сказанного Жанной я усвоила только, что в ближайшее время надеяться не на что. Придется ждать, долго и терпеливо, мучаясь от неизвестности и невозможности помочь Толику.

Мне было отчаянно тоскливо и страшно, хотелось поделиться своей тревогой и волнением. Но с кем?

Анфиса перед самым Новым годом неожиданно начала хворать, у нее прихватило сердце, и Марина Ивановна отправила ее на больничный. С Владом я не хотела говорить на эту тему, Игнат казался мне чужим и малознакомым.

Оставалась только Светка, которой я так и не отработала ее доллары. Марина Ивановна оставила ее в интернате условно, до конца учебного года, после чего она должна была уехать домой, к бабушке.

Светка после случившегося со мной несчастья стала совсем тихой, незаметной, неделями отсутствовала в интернате, возвращалась отощавшая и потрепанная, как бродячая кошка, и почти перестала травить Людку.

Ко мне Светка относилась с дружелюбием, благодарная за мою, хоть и неудачную, попытку выгородить ее перед интернатской администрацией.

Ей я отныне и начала изливать душу, взамен получая столь необходимое сочувствие и понимание.

— Не ной, – убежденно говорила она в ответ на мои жалобы, – все будет тип-топ. Вернется твой Толик, соберет свои вещички, возьмет тебя в охапку – и тю-тю, только вас и видели.

Мне хотелось слушать ее снова и снова, хоть я и понимала, что Светка не совсем искренна в своих прогнозах – ей просто до смерти надоели мои сопли, и она готова обнадеживать меня чем угодно, только чтобы я наконец заткнулась.

Через полтора месяца после того, как Толика увезли, мне стало совсем невмоготу. Я поняла, что должна его увидеть, любой ценой, даже если для этого мне пришлось бы вдрызг разругаться с Мариной Ивановной.

Я отправилась к ней с требованием отвезти меня в Москву, в больницу, где лежит Толик. Сама директриса ездила туда регулярно, каждую неделю.

К моему удивлению, Марина Иванова выслушала меня спокойно, без гнева и не перебивая.

— Ладно, – она глянула пристально и внимательно, – возьму тебя с собой в следующую субботу. Только уговор – никаких слез, и вообще постарайся обойтись без лишних эмоций. Расскажешь ему, как вы живете и учитесь, какие у кого успехи, на этом все. Договорились?