Книга Во сне и наяву, страница 97 – Татьяна Бочарова

— Почему? Рада.

— Вид у тебя какой-то похоронный. Надеялась, что он вечно будет прикован к коляске, а стало быть, и к тебе?

Я молчала, кусая губы, чтобы не зареветь. Марина Ивановна мягко коснулась моего плеча.

— Пойми, Василиса, вы не пара друг другу. Ваши пути рано или поздно должны были разойтись. Сейчас как раз такой момент. И слава богу, что Волков уйдет из интерната, ему у нас совсем не место. – Она легонько потормошила меня, однако я продолжала стоять как каменная статуя.

— Эй, чем горевать, поехали лучше куда собирались! – встрепенулся Геннадий Георгиевич. – Еще только второй час, везде поспеем.

— Верно, поезжайте, – согласилась Марина Ивановна. – Только не задерживайтесь, без четверти пять чтобы были возле больницы как штык.

— Будем, – бодро заверил Геннадий Георгиевич.

Он взял меня в охапку, словно тряпичную куклу, и потащил в лифт.

Мы гуляли по самому центру Москвы, любовались Арбатом, потом мимо Александровского сада прошли на Красную площадь. Я впервые увидела собор Василия Блаженного не на открытке, а воочию, слушала бой кремлевских курантов, стоя вблизи Спасской башни.

Мороз спал, под ногами хлюпала грязноватая снежная кашица, по небу медленно плыли розово-сиреневые облака.

— Хочешь мороженого? – спросил Геннадий Георгиевич.

— Хочу.

Он купил мне эскимо в яркой глянцевой упаковке, твердое и ледяное. Я откусила от шоколадной глазури, и у меня заломило зубы.

— Улыбнись, – попросил Геннадий Георгиевич. – Ведь у тебя вся жизнь впереди. Будешь учиться на курсах, потом поедешь в Москву. Может, ученой станешь, кто знает. А любовь еще встретишь, настоящую, ту, о которой кино снимают. Поверь мне, старику.

Я глянула на его круглое, добродушное лицо и слабо улыбнулась.

— Какой же старик? Вы еще молодой.

Он засмеялся.

— По сравнению с тобой я уже старый, даже древний. Скоро стукнет пятьдесят. А у тебя, Василиска, сейчас самый прекрасный возраст. Юность, блин! Пора исполнения желаний. – Он шутливо надавил мне на нос. – Ну вот, хоть немного развеселилась. А то бродишь сама не своя, точно в воду опущенная.

Мы еще немного погуляли, затем сели в машину и поехали назад, в больницу. Марина Ивановна уже ждала нас у ограды.

— Ну как? Понравилось?

Я молча кивнула.

— Вот и отлично. Едем, живее. – Марина Ивановна полезла в кабину «Газели».

28

Сколько бы мне ни твердили о том, что мы с Толиком не пара, я не могла поверить в его предательство. Все время надеялась: он опомнится, приедет в интернат, скажет Марине Ивановне, что не может без меня, попросит отпустить к нему насовсем.

Мы неминуемо должны были увидеться хотя бы еще раз. У Толика в интернате оставались не только обещанные мне злосчастные книги, но и масса других вещей, за которыми он бы рано или поздно вернулся. Оставалось только ждать, когда его выпишут из больницы.

Со слов Жанны я знала, что Толик поправляется и ходит с каждым днем все уверенней. К началу февраля он уже мог самостоятельно гулять в больничном дворе.

Я больше не ездила к нему, но если бы даже захотела это сделать, Марина Ивановна отказалась бы взять меня с собой.

Анфиса все болела и болела, и на ее место пришлось брать новую воспитательницу. Та оказалась грубоватой и неотесанной теткой лет сорока, не умеющей сладить со своим голосом – резким и насквозь прокуренным.