Книга Фрейлина поневоле, страница 4 – Алексей Фирсов

Я не знаю, по какой прихоти судьбы или какой магической ошибке меня забросило в это роскошное, затянутое в корсеты, пропитанное интригами и ядами время. Но я точно знала одно: я выжила в страшной аварии в своем мире не для того, чтобы умереть от сквозняка или придворных козней в этом.

Я медленно отошла от окна и, распрямив спину с такой гордостью, на которую только было способно это слабое тело, посмотрела прямо в глаза лекарю.

— Я не собираюсь умирать, Карл Богданович, — произнесла я, слегка удивившись тому, как властно и холодно прозвучал мой новый голос. (Я не знала его имени, но почему-то была уверена, что угадала типаж). — Помогите мне лечь. У меня впереди еще слишком много дел.

Лекарь изумленно моргнул, явно не ожидая такого тона от кроткой, умирающей фиалки, которой, видимо, была Анна до этого утра. В его глазах мелькнуло смятение, но он тут же бросился выполнять приказ.

Опускаясь на свежие и теплые простыни, я закрыла глаза. Игра началась. Моя новая, безумная, невероятная жизнь началась. И я намеревалась сыграть в нее по своим правилам.

Глава 2. Память как чистый лист и кружевная броня

Суета вокруг моей персоны поднялась невообразимая. Стоило мне только опуститься на подушки, как спальня наполнилась людьми, звуками и новыми, не всегда приятными запахами. Служанки, шурша накрахмаленными нижними юбками, сновали туда-сюда: одни тащили медные тазы с горячей водой, другие грели у печи пушистые полотенца, третьи суетливо поправляли сбившийся балдахин, стараясь не встречаться со мной взглядом. Видимо, мое воскрешение все еще казалось им происками лукавого.

Лекарь, Карл Богданович — как оказалось, я чудом угадала не только его профессию, но и имя, выудив его из обрывков то ли чужой памяти, то ли школьных уроков истории — кружил надо мной коршуном. Он щупал пульс, прикладывал холодные, пахнущие спиртом пальцы к моему лбу, заглядывал в глаза и безостановочно бормотал что-то на смеси русского и немецкого.

— Поразительно… Температура в норме. Дыхание чистое, хотя еще вчера в груди клокотало, — он покачал головой, поправляя съехавший набок парик. — Ваше Сиятельство, вы помните, что с вами произошло? Вы помните, как вас привезли с бала в Царском Селе неделю назад?

Я поняла: это мой шанс. Идеальный, классический, затертый до дыр в книгах, но единственно верный в моей ситуации спасательный круг. Амнезия.

Я медленно прикрыла глаза, изображая слабость, хотя на самом деле внутри меня все звенело от напряжения.

— Карл Богданович… — я нарочно сделала голос тише, позволив ему слегка дрогнуть. — Все как в тумане. Я помню… обрывки. Свет. Холод. А потом — темнота.

Я приоткрыла глаза и посмотрела на него самым беспомощным и потерянным взглядом, на который была способна. В конце концов, я не актриса, но жить захочешь — еще и не так сыграешь.

— Моя голова… она словно пустая. Я помню свое имя, помню, что служу Государыне, но многие лица, события последних месяцев… они ускользают от меня, как вода сквозь пальцы. Кто был со мной на балу? Почему мне стало так плохо?

Лицо лекаря вытянулось, он сочувственно зацокал языком, промокая лоб своим неизменным платком.

— Ах, бедняжка! Это все последствия жесточайшей горячки, — он ласково, но с почтительным расстоянием похлопал по краю моего одеяла. — Мозг защищается от пережитого потрясения. Вы подхватили злую простуду, гуляя по парку без теплой накидки. А ваша природная хрупкость и тоска по батюшке с матушкой ослабили организм. Не тревожьтесь, княжна Анна. Память вернется. Главное — вы живы! Сама Екатерина Алексеевна души в вас не чает, она прислала лучших докторов, но мы были бессильны. Это чудо, не иначе.