Книга Фрейлина поневоле, страница 2 – Алексей Фирсов

— Воды… — попыталась сказать я, но из пересохшего горла вырвался лишь жалкий шелест. Голос тоже был чужим. Более высоким, нежным, сорванным.

Этот звук стал для служанки последней каплей. Ее пальцы разжались. Серебряный поднос с грохотом полетел на пол. Пиала разбилась вдребезги, обдав паркет темной, пахнущей полынью жижей.

— Свят, свят, свят! — заголосила девка, истово крестясь и пятясь к массивным двустворчатым дверям. — Покойница очи отверзла! Матушка заступница! Лекаря! Зовите лекаря! Ее Сиятельство очнулись!

Она развернулась и, путаясь в длинных юбках, с визгом выбежала из комнаты, оставив двери распахнутыми настежь.

«Ее Сиятельство? Покойница?»

Паника, холодная и липкая, змеей поползла вдоль позвоночника. Я должна встать. Я должна понять, что происходит. Сбросив тяжелое одеяло, я опустила ноги с высокого матраса. Босые ступни коснулись мягкого, густого ворса персидского ковра. Комната закружилась перед глазами, мне пришлось вцепиться тонкими пальцами в резной деревянный столбик кровати, чтобы не упасть.

Дыши, Алиса. Просто дыши.

Сделав несколько глубоких вдохов, я заставила себя оглядеться. Как дизайнер, я не могла не оценить масштаб. Это была не просто спальня, это были настоящие дворцовые покои. Невероятно высокие потолки с богатой лепниной в виде пухлых амуров и цветочных гирлянд, щедро покрытых позолотой. Стены обтянуты изумрудным шелком с дамасковым узором. В углу высилась огромная изразцовая печь с расписными голландскими плитками, от которой исходил тот самый удушающий жар. А у противоположной стены стоял массивный туалетный столик из красного дерева, над которым возвышалось огромное зеркало в вычурной золоченой раме, потемневшее по краям от времени.

Именно к нему меня тянуло как магнитом. Шатаясь, цепляясь за спинки бархатных кресел и край столешницы, я преодолела эти несколько метров, казавшиеся сейчас марафонской дистанцией.

Я подошла к зеркалу. И мир вокруг меня окончательно рухнул, разлетевшись на миллион сверкающих осколков.

Из глубины мутноватого венецианского стекла на меня смотрела незнакомка. Идеальная, фарфоровая, нездешняя красота, тронутая печатью тяжелой болезни. У меня перехватило дыхание от того, насколько она была прекрасна в своей болезненной хрупкости. Огромные, в пол-лица, глаза цвета влажных фиалок смотрели на меня с таким же шоком, какой испытывала я сама. Они были обрамлены густыми, темными ресницами, создающими резкий контраст с алебастрово-белой кожей. Под глазами залегли глубокие сиреневые тени — следы долгой лихорадки.

Губы — пухлые, капризно изогнутые, сейчас они были искусаны почти в кровь, горя ярким пятном на бледном лице. А волосы… Густая, тяжелая волна пепельно-русых волос спадала на плечи и спину, спускаясь ниже талии. Они растрепались, спутались, но все равно выглядели как шелковый водопад.

На мне была лишь тончайшая батистовая сорочка, обильно украшенная брюссельскими кружевами на вороте и манжетах. Ткань была настолько деликатной, что сквозь нее откровенно просвечивали острые ключицы, хрупкие плечи и высокая, упругая грудь с потемневшими от холода (или от волнения?) сосками. Это тело было юным, стройным, совершенным. И оно было... моим.

Я подняла дрожащую руку и коснулась впалой щеки. Девушка в зеркале повторила мой жест. Кожа была горячей, влажной. Я провела пальцами по тонкой шее, нащупывая бешено бьющийся пульс. Живая. Я живая. Но кто я теперь?