Книга Мылодрама, или Феникс, восставший из пены, страница 11 – Елена Амеличева

— Смотри, Кир, — ткнула брата в бок, пока он пытался удержать на коленях извивающуюся Бестию. — Добро пожаловать в мое детство!

Мы въехали на центральную, если можно так назвать, площадь городка Заречья. Ее украшала не статуя всадника, как обячно, а огромная, величественная лужа, оставшаяся после вчерашнего дождика. По зеркальной глади, как гордые фрегаты, рассекали два важных гуся. Птицы плыли с таким видом, будто именно они и были истинными владельцами этих земель, а все остальные — назойливыми арендаторами.

Я с жадностью впитывала знакомые виды. Вот лавка тети Полины, та самая, где в юности тайком покупала сладости, пряча их от строгого взгляда няни. Вывеска та же, скрипучая, но краска на ней облупилась еще сильнее.

А вот соседняя лавчонка, где когда-то торговали глиняными свистульками, теперь объявляла себя «Конторой по предсказанию будущего и продаже целебных зелий». Интересно, зелья помогают предсказать, когда вернут долги?

Но сердце мое дрогнуло по-настоящему, когда увидела знакомую, низкую дверь под вывеской «Портной Абель». И там, на том же самом кривом стуле, прислонившись к косяку, спал сам мастер Абель, похожий на доброго тролля, застигнутого врасплох солнечным светом.

Его лысая голова блестела, как отполированный речной камень, а седая борода, пышная и неухоженная, лежала на груди живым существом, тихо посапывавшим в такт его храпу. На коленях у него застыли ножницы и наполовину заштопанные штаны, что казалось, ждут не дождутся, когда их хозяин проснется и закончит свою работу.

— Смотри, — прошептала Киру. — Это мастер Абель. Он шил мое первое бальное платье. И, кажется, с тех пор ничуть не изменился.

Бестия, наконец вырвавшись, высунула мордочку в окно, фыркнула от непривычного ей деревенского запаха и с презрением убралась обратно, принявшись вылизываться, будто сам воздух Заречья осквернил ее белоснежную шубку.

Брат, прильнув к другому окну, таращился на все с восторгом первооткрывателя. Для него, выросшего в каменных стенах графского поместья, этот живой, немного потрепанный, но такой настоящий мирок был диковинкой.

Вскоре булыжник сменился утоптанной землей, а потом и вовсе началась проселочная дорога, ведущая к отцовскому поместью. Карета повеселела и пустилась в пляс, подпрыгивая на кочках так, будто ее брюшко щекотали невидимые великаны. Кир визжал от восторга, а я, придерживая шляпку, смеялась вместе с ним.

За окном поплыли картины, от которых щемило сердце. Знакомые перелески, где мы с девчонками собирали землянику. Поле, на котором паслось чье-то стадо овец, белых и пушистых, как облака, опустившиеся на землю отдохнуть. Старая мельница с крыльями, что все так же лениво вздымались к небу, словно махнув рукой на всю суету мира. Воздух был густым и сладким, пах дымком, прелой листвой и свободой. Настоящей, не покупной.

— Еще немного, — сообщила, обняв брата, — и мы увидим наш дом!

— Правда? — он сиял, как светлячок.

Я уже готовилась показать ему знакомый поворот, как вдруг…

БА-БАХ!

Карета резко дернулась и застыла с глухим, чавкающим стоном, накренившись набок. В ту же секунду со всех сторон, будто по команде какого-то злобного болотного духа, в окна хлынули коричневые брызги.

Грязь. Густая, липкая, ароматная деревенская грязь. Она с шумом залепила стекла, превратив мир в мутное, коричневое месиво. По стенам экипажа забарабанили комья, а один особенно удачливый экземпляр влетел в приоткрытое окошко и шлепнулся прямиком на спинку Бестии.