Книга Его грешная одержимость, страница 6 – Виктория Кузьмина

Как холодна была её кожа. Как его альфа рвался её согреть… Ведь альфа всегда должен греть свою омегу. Он обезумел, не понимая, что её больше нет.

Как её шея не пахла так тонко, что её запаха было не разобрать среди химикатов и смерти. Как его клыки разорвали плоть, оставляя метку, которая никогда не будет работать, потому что она мертва. Но ему было всё равно. Он должен был это сделать. Должен был пометить её, даже мёртвую, потому что она его. Только его. И даже смерть не отнимет её у него.

А потом пришёл спецназ. Газ. Темнота. И когда он очнулся, её уже увезли. Похоронили без него. И Монблан стал её опекуном. Ублюдок мстит ему. Выкупить у государства право на преступника не просто, но он сделал это за огромные бабки.

Каин сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, и он чувствует, как кожа лопается, как тёплая кровь стекает по пальцам. Боль. Опять боль. Но она ничего не меняет.

— Я приду к тебе скоро, — говорит он статуе, поднимаясь на ноги и отряхивая землю с джинсов. — Обещаю. Я найду способ забрать тебя оттуда. Даже если придётся убить Монблана. Даже если придётся сжечь весь нижний город дотла. Ты будешь здесь. Со мной.

Он разворачивается и идёт по тропинке обратно, не оглядываясь, потому что если обернётся, то не уйдёт. Останется сидеть там до утра, до вечера, до следующего дня, как уже делал не раз.

Дверь розария скрипит, закрываясь за ним, и этот звук эхом отдаётся в пустоте, которая осталась в его груди на месте, где когда-то было сердце. Теперь его там нет. Потому что оно навсегда в её руках. Под двумя метрами земли.

— Врачи бессильны.

Эти слова как гром среди ясного неба звучат в кабинете брата, и я ярко ощущаю, как меня начинает трясти. Перед глазами темнеет, словно кто-то медленно выключает свет в комнате, и я пытаюсь зацепиться взглядом за что-то, за стол, за лицо Мирея, но всё плывёт, расползается по краям.

— Как это..? — голос звучит чужим, не моим, и я не понимаю, как вообще могу говорить, когда горло сжато так, словно мне туда суперклей налили. — Мирей... Они говорили же... говорили про инновационные методы? Неужели ничего?

У меня во рту пустыня. Язык заплетается как у пьяной, и я не понимаю, как не ошибаюсь в словах, когда говорю, потому что губы не слушаются. Дрожат. Каждое слово проталкивается через комок в горле, который становится всё больше, всё тяжелее.

— Они попробовали их все, — голос мужчины звучит глухо, устало. Он стоит у двери, сжав руки перед собой, и смотрит на меня так, будто боится, что я сейчас сломаюсь окончательно. — Всё, что можно было испробовать... Юна!

Перед глазами темнеет ещё сильнее, и я сползаю по стене, где стояла. Хватаю отчаянно воздух ртом, но его не хватает. Лёгкие горят, сжимаются, отказываются работать, и внутри поднимается паника. Холодная. Липкая. Мне хочется кричать. Рядом присаживается Аргон и хлопает меня по щекам, резко, больно. Кожа сразу вспыхивает жаром.

— Дыши! — его голос пробивается сквозь туман в голове. — Мир, воду неси!

Слышу топот, быстрый, и чувствую через минуту, как брат пытается меня напоить водой, прижимая стакан к губам. Делаю глоток, давлюсь, кашляю, потому что вода идёт не туда. Но пью, потому что горло пересохло до боли, и когда каждое слово царапает изнутри. А затем брат подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и усаживает в своё кресло, поглаживая по голове. От этого прикосновения на глаза наворачиваются слёзы. Жгут. Но я не даю им пролиться, потому что если начну плакать сейчас, то не остановлюсь.