Книга Наши лучшие дни, страница 229 – Клэр Ломбардо

— Знаешь, – заговорила однажды Вайолет, растянувшись на двухместном диванчике, – мне кажется… то есть я себя чувствую… кем-то вроде помазанницы Божьей.

Вайолет похорошела от беременности. Набранный вес, округлившаяся фигура, замедленные движения – все это странным образом очень ей шло.

— Провозглашать себя святой – оно как-то не того… противоречит, короче, христианскому смирению, – выдала Венди.

— Я не то имела в виду. Боже упаси от таких заявлений. Святая! Нет, я хотела сказать, что ощущаю Господне благословение. Я как налитый до краев сосуд. Несмотря ни на что, меня переполняют жизненные силы.

— Ну так позвони маме, поделись с ней. То-то она обрадуется! Вот, подумает, не зря столько денег вбухала в религиозное воспитание.

Однако слова сестры, сама идея наполненности жизненными силами очень впечатлили Венди. Возможно, подумалось ей, через беременность и деторождение только и обретаешь гармонию с собой. Расцветаешь. Вот у нее, у Венди, и муж, и дом, и кухня со специальным винным холодильником – а гармонии нет как нет и взрослости тоже. Напялит она завтра черное платье с голой спиной от Кальвина Кляйна, отправится с Майлзом благотворить (они ведь – Платиновые Спонсоры) – и что, взрослость ей тогда гарантирована или полнота жизни? Ага, как же! Венди – это ясно – будет вести себя как девчонка, играющая во взрослую даму. Со спиртным переберет; хорошо, если лишнего не наболтает. Потом, спотыкаясь, дотопает до такси, погрузится в него и поедет домой – а дома Вайолет в трикотажных штанишках, упражнения эти свои неприличные делает для внутренних тазовых мышц. Зато – с Господним благословением и в полной гармонии с собой.

Да, неплохо, очень неплохо было бы оказаться в шкуре Вайолет.

* * *

Не то в самой Венди, не то в атмосфере вокруг Венди было нечто особенное – Вайолет ощущала себя словно под хмельком. Возможно, потому, что уже восемь месяцев спиртного в рот не брала. И все-таки однажды это состояние псевдоалкогольного опьянения улетучилось. Вайолет в тот вечер сидела по-турецки в гостиной: глаза на мокром месте, ступня затекла, икры уже являют признаки отечности. В последнее время на фоне тошноты и прочих расстройств пищеварения Вайолет чувствовала нечто вроде эйфории. Непостижимым образом ребенок неизвестного пола внушал ей непривычную уверенность в единении с миром; тем более странно, что от этого самого мира Вайолет скрывалась. И Вайолет перестала гнать мысли о недалеком будущем (до сих пор гнала усиленно) и всерьез задумалась: а как вообще она расстанется с существом, которое обеспечило ей законное место возле костра человеческой солидарности; с существом, которому Вайолет не устает удивляться, которое вообще живет только благодаря ей самой? Ну еще благодаря ее сестре.

Скучала ли Вайолет по маме? Разумеется. По ночам просыпалась – мысли скачут галопом, живот из-за тренировочных схваток будто камень, перед мысленным взором отчетливая картинка (днем от нее получалось отмахнуться, ночью – нет). Картинка, стало быть, такая – Вайолет, младенец и пара чужаков. Каково это – отдать свое дитя? Что за люди заберут его? Вайолет их в глаза не видела – и после не увидит. Господи, да во что она ввязалась? У нее чудесные папа и мама, их доброта бесконечна. Разве не придумали бы они что-нибудь, разве не позаботились бы о Вайолет, как в свое время – о напортачившей Венди? Есть же Федерация планирования семьи, в конце концов. И вообще, решись Вайолет оставить ребенка, разве родители не взяли бы их обоих под крылышко?