Книга Наши лучшие дни, страница 227 – Клэр Ломбардо

Вайолет все молчала, а Венди уже завелась.

— Роб, к твоему сведению, носит одежду другого бренда, – наконец выдавила Вайолет. – И вообще мне сейчас не до твоих острот.

— Я только имела в виду, что твое дитя уже при рождении может знать назубок таблицу Менделеева.

Не сразу до Венди дошло: Вайолет молчит, потому что плачет. И она вспомнила про контекст, про неозвученное слово «аборт» и про ставки в этой игре.

— А если серьезно, Вайолет: ты в своем решении уверена? Что-то голос у тебя не особенно довольный.

— Разве можно радоваться предстоящему аборту, Венди?

— Вот и я про то. Подумай хорошенько – вдруг есть альтернатива?

— Но ведь я… Мне никогда не было настолько… Нет, нет, это самый логичный выбор.

— «Логичный» далеко не всегда означает «правильный», – изрекла Венди, копируя свою полоумную, мудрую, всемогущую мать, ощущая и в себе соответствующие качества. С другой стороны, фраза полностью отражала мировоззрение самой Венди, кредо, если хотите: никто не обязан оправдывать ожидания посторонних. – Я говорю, тебе позволительно отклониться от курса, Вайолет. Универ не убежит, годик подождет тебя. Хочешь – переселяйся к нам. Я не в смысле – ты обязана сделать то-то и то-то. Я в смысле: может, проторенные дорожки – не для тебя.

— Знала бы ты, до чего мне страшно.

Через три дня Вайолет позвонила Венди прямо из чикагского аэропорта О’Хара – и это был третий подряд сюрприз.

— Сама не знаю, что делаю, – сказала Вайолет, устраиваясь на пассажирском сиденье Майлзовой «Ауди».

— Наверно, впервые за всю жизнь, – отреагировала Венди и в течение целой секунды, пока работник аэропорта, придурок в светоотражающем жилете, отчаянно ей семафорил – выруливайте, мол, – сверлила сестру взглядом. – Ишь как ты покруглела. А вообще тебе идет, Вайол.

— Твой муж точно не против?

Майлз проявил нездешнее понимание. Сам единственный ребенок в семье, он не уставал дивиться, сколь крепка и таинственна связь Венди с каждой из сестер.

— Даже не сомневайся, – заверила Венди.

Выехала с парковки, вырулила на магистраль Кеннеди. До самого дома во время движения и вынужденных стоянок на светофорах они с Вайолет обсуждали свои дальнейшие действия.

Соврать про Париж, осенило Венди еще раньше, и Вайолет за эту ложь ухватилась. Зря, что ли, в старших классах из второстепенных предметов выбрала французский; и не просто ведь так у нее сохранились навыки разговорной речи. Уже дома сестры вылезли на крышу, устроились – Венди в гамаке, Вайолет по-турецки в плетеном кресле. Болтали, пили лимонад, совершенно одуревшие от солнца и обстоятельств.

— Наверняка на Нэви-Пир^[142] продают поддельную «Шанель», – выдала Венди. – Вот купим флакончик и маме пошлем.

— А для папы – беретик, – подхватила Вайолет, и обе они зашлись идиотским, истерическим смехом – тем, что уместен только наедине с родной сестрой.

Вот в такие моменты Венди вспоминала, до какой степени любит эту жеманницу и перфекционистку – несносную свою сестру. Потому что Вайолет единственная на свете делала первые шаги параллельно с Венди, в тех же условиях, что и Венди, если, конечно, не считать разницы в несколько месяцев. Хотя даже тогда Венди уже была с Вайолет, пусть и не явившейся пока в мир, но существовавшей ведь в материнской утробе. Теперь, глядя, как Вайолет запрокидывает голову, как содрогается от смеха ее горло, а ладонь сама собой ложится на плоский пока животик, Венди чувствовала гордость: вот какая у нее сестра – красавица просто. В то же время жест Вайолет красноречиво свидетельствовал: на самом деле ничего смешного, а наоборот, все ужасно, если вдуматься. Только разве это не ее идея – не вдумываться, цепляться за очевидное? Вайолет в кои-то веки осмелилась, Вайолет решила сделать нечто просто потому, что ей так хочется. И Венди оттолкнулась от крыши пальцами ног, и гамак стал вроде качелей. Но тут же погасло и их с Вайолет веселье.