Книга Сезон штормов, страница 53 – Теа (Тея) Гуанзон

Следующие полчаса Аларик разглядывал собственные сапоги. Молчание, повисшее между ним и Таласин, сделалось удушающим. Нарушали его лишь гудение магического ветра, шаги и короткие реплики членов экипажа, степенное кудахтанье кучи куриц да временами случайное козье блеяние. Аларику очень хотелось поговорить с Таласин, но что он мог сказать о политических удобствах своей жене, с которой уже испытал весьма неудобный оргазм? Жене, которая с его попущения перевязала ему раны, которой он открыл самые сокровенные тайны, хотя должен был держать ее на почтительном расстоянии?

Он даже не мог воспользоваться подсказками Севраима; куда более искушенный в вопросах общения легионер находился на другом конце палубе в состоянии полнейшего, абсолютнейшего уныния, исклеванный и изгаженный курами и утками.

— Я рада, что шрама не осталось, – выпалила вдруг Таласин.

Она сидела, скрестив руки со сжатыми кулаками на коленях и, когда Аларик повернулся, подняла одну руку и постучала себя пальцем по лбу, указывая на то место, где ее мужа порезала отцовская магия.

Напоминание о том, в каком униженном состоянии она его видела, больно задело Аларика. Он подумал обо всех остальных шрамах на своем теле, обо всех тех случаях, когда его неудачи оставляли-таки неизгладимый след. Испытала ли она отвращение при виде этих отметин в ту ночь в его покоях? А кто бы не испытал?

— Да, муж, покрытый боевыми шрамами, возможно, и является на Континенте предметом гордости, но здесь, в Доминионе, это не очень-то популярно. – Саркастические слова, вырвавшиеся из темных глубин его души, показались Аларику совершенно неуместными здесь, под залитыми солнцем небесами, рядом с девушкой, светящейся изнутри.

Таласин моргнула. Ее розовые губы в замешательстве приоткрылись. Очевидно, подобные соображения никогда не приходили ей в голову, и Аларик, подавив сожаление, приготовился к ее гневу, к еще одной жаркой ссоре.

Она снова скрестила руки и… посмотрела на него.

— Это были не боевые раны.

Он поморщился. Таласин не позволяла ему погрязнуть в жалости к себе, но и не освобождала от ответственности за то, что он так плохо думал о ней. Аларик мог оценить это и даже почувствовать благодарность, но выдавить из себя полузадушенное «извини» все равно оказалось чертовски сложно.

— Спасибо, – напряженно произнесла Таласин.

— Тебе спасибо, – поспешно выпалил он, отчаянно рассчитывая, что она забудет его недавнюю неприветливость, – за то, что ты сделала в Цитадели. Надеюсь, я был не слишком трудным пациентом. Если я сказал или сделал что-нибудь глупое…

— Ты не помнишь?

— После валерианы – немногое, – признался он. Таласин поморщилась, и он продолжил с некоторой тревогой: – Я ведь не сделал ничего неподобающего?

Вид у нее стал совсем возмущенный, и Аларик запаниковал, боясь, что сделал все только хуже, но, наверное, это были всего лишь игры света, потому что лицо ее быстро разгладилось, и жена покачала головой.

— Нет. Вредным ты был не больше обычного.

Губы Аларика непроизвольно дрогнули.

— То, что ты сделала, – повторил он, охваченный тем смутным чувством расположения, которое испытывал только к ней, – это куда больше, чем кто-либо другой когда-либо…

Она прикусила губу. Глубокая печаль отразилась на лице Таласин, хотя, казалось бы, она почти ничего не знала о жизни мужа. Потом она коснулась его руки, лежащей на плетеной корзине, и Аларик онемел от нежности этого жеста. Тонкие пальчики Таласин, казалось, насквозь прожигали кожу перчатки.