Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 112 – Саяна Горская

Додумать мысль не успеваю — двери отделения распахиваются, санитары выталкивают каталку. И время тут же замедляется до вязкой, почти физически осязаемой густоты.

Белая простыня. Серые колёсики. Капельница. И лицо.

Мамино лицо. Бледное, осунувшееся, с яркими тёмными кругами под глазами и впалыми щеками. Она медленно поворачивает голову, ищет кого-то взглядом. Замечает меня.

Улыбается.

И всё рациональное во мне отступает. Я не хочу ни прятаться, ни скрываться. Хочу лишь броситься к ней, уткнуться лицом в плечо, как в детстве, и исчезнуть в этом бесконечно важном объятии. Хочу, чтобы она обняла меня своими сухими тёплыми руками, погладила по волосам и тихо сказала, что ничего страшного не случилось, что я просто очень испугалась, а теперь всё позади.

Меня отбрасывает назад, туда, где я маленькая. Где у меня разбита коленка, температура под сорок или очередной ночной кошмар, после которого я босиком прибегаю к ней в комнату. И мама всегда просыпается. Всегда сдвигается к стене, приподнимает край одеяла и пускает к себе, как в единственное безопасное место на земле. От неё пахнет кремом для рук, свежим бельём и чем-то неуловимо родным.

Я всегда бежала к ней, когда что-то случалось, будь мне пять лет, или тридцать. Именно она лечила мои раны, и не важно, упала ли я с велосипеда, или потеряла мужа и дочь. Силы маминой любви всегда хватало для того, чтобы починить меня.

Всякий раз, когда мир меня ломал, мама собирала меня по кусочкам.

И я уже не помню ни про ловушку, ни про полицию, ни про то, что должна спасаться. Есть только мама. Моя мама. И страшная, невыносимая мысль, что я могу не успеть ещё раз сказать ей, как сильно люблю её, толкает меня вперёд.

— Мама!

Анюта вздрагивает у меня на руках.

Мама пытается приподнять голову, губы её дрожат. Она, кажется, хочет что-то сказать, но я уже ничего не слышу, потому что справа и слева одновременно возникают люди в форме. Они словно вырастают из пола, выходят прямиком из серых больничных стен.

— Вера Сергеевна? Полиция. Отпустите ребёнка и не сопротивляйтесь.

— Куда вы её везёте?!

— Успокойтесь! Отпустите ребёнка!

— Куда?!

— Ваша мама отправляется на операцию. Прекратите сопротивление!

И я не сопротивляюсь. Только смотрю на маму, которую увозят дальше по коридору, и всё ещё не верю, что так и не успела сказать ей, как сильно люблю.

Анюта плачет, и её громкий визг возвращает мою душу в тело.

Резко дёргаюсь, прижимаю её крепче.

— Не трогайте ребёнка!

— Успокойтесь, Вера Сергеевна!

— Не смейте! Не смейте отнимать её у меня!

Меня хватают за локоть крепко, больно. Анюту, брыкающуюся и извивающуюся, отнимают, почти отрывая от меня.

Я приехала сама. Сама привезла Анюту туда, где нас ждали. Сама влетела в ловушку, потому что не смогла бросить маму.

И если до этой секунды мне казалось, что хуже уже не будет, то я ошибалась.

Потому что мою дочь снова забирают.

И я снова не смогу это остановить.

Сквозь затемнённое стекло допросной Вера кажется мне чужой.

Сидит, сжавшись в жёстком пластиковом стуле, будто пытается занять как можно меньше места. Испуганная, с красными глазами, так ярко выделяющимися на бледном как полотно лице. Перед ней стакан воды, к которому она так и не прикоснулась. Справа адвокат, которого я сам же и притащил сюда, чтобы она не наговорила лишнего в панике. Чтобы это всё выглядело не как похищение, а как то, чем, я всё ещё надеюсь, оно и является на самом деле, — чудовищным, идиотским, страшным недоразумением.