Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 109 – Саяна Горская

Но ничего из этого я следователю не говорю. Всё это лирика, не имеющая под собой фактов.

— Потому что она не смогла бы сыграть такую роль до конца. Сорвалась бы раньше. Оставила бы след. Написала бы мне. Обвинила бы в чём-нибудь прямо. А тут... — медленно качаю головой. — Она будто действует по чужой подсказке.

Следователь прищуривается.

— Вы полагаете, кто-то повлиял на её решение?

— Я полагаю, что Вере что-то сказали. Или показали. Или заставили поверить во что-то, что сдвинуло её с места. И началось это здесь. В этом доме.

— Вы подозреваете Эллу Борисовну?

— Я подозреваю, что сейчас вы прислушиваетесь не к той женщине.

Из гостиной доносится новый всхлип Эллы.

— ...я давно говорила Андрею, что у Веры проблемы с психикой! Она нестабильна! Ей нужна помощь! Но он не верил... Как вообще можно было доверить этой женщине заботу о ребёнке? Конечно, если только у них не было романа… Впрочем, это легко проверить.

С такой силой сжимаю край стола, что дерево болезненно впивается в ладонь.

— Вашу мать, — выдыхаю сквозь сжатые челюсти.

Следователь поднимает бровь.

— Простите?

— Хватит. Вы маетесь дурью, когда могли бы заняться делом.

Иду к двери, но он подрывается следом.

— Андрей Юрьевич, сядьте, сейчас не время для скандала. Это не поможет найти вашу дочь.

Растираю ладонями лицо. Медленно выдыхаю, подавляя первое, самое естественное желание — выйти в гостиную и заткнуть Эллу.

— Тогда делайте то, что поможет. Ищите.

Выхожу из кухни, достаю телефон. Набираю своим безопасникам.

Даже поднявшись наверх, слышу всхлипы Эллы, которая аккуратно, почти профессионально вбивает в головы полицейских свою версию событий. И я уверен, она не придумывает на ходу. Она разыгрывает заранее подготовленную партию.

Что же ты наделала, Вера?

Третий день мы с Анютой здесь, в этой квартире, насквозь пропахшей страхом.

Я уже ненавижу этот запах. Он въелся в шторы, в диван, в подушки, и даже в мою кожу. Здесь даже тишина какая-то неправильная. Не домашняя и уютная, а мёртвая. Она не обволакивает, а придавливает крышкой гроба.

Квартира Эллы небольшая, но обставленная дорого и со вкусом. Белые стены, белая мебель, светлое дерево. Всё аккуратное, красивое, вылизанное, и оттого ещё более чужое. Здесь нет ни одной вещи, к которой хотелось бы прикоснуться. Ни одной детали, за которую цеплялся бы с теплотой взгляд.

Чувствую себя в психушке.

Я как муха, запаянная в янтарь.

Анюта, устроившись на полу у журнального столика, рисует. От сосредоточенности кончик её язычка то и дело выглядывает из уголка рта, на носу жёлтое пятнышко от фломастера.

Нежная, сотканная из солнечных лучей. Моя. По крайней мере, я больше не могу думать о ней иначе. Потому что люблю до умопомрачения.

Именно поэтому меня наизнанку выворачивает, ведь я вытащила её из дома, где она жила, где у неё был отец — или человек, которого она считала отцом, — где был её привычный мир. Пусть ложный. Пусть построенный на чужой боли. Но для неё настоящий.

— Вера, а когда мы уже можем вернуться домой? — Спрашивает Анюта, не поднимая головы от рисунка.

Простым вопросом бьёт точно под дых.

— Скоро, — вру.

— Почему папа не приезжает к нам?

— Он занят на работе.

— Когда он поработает, он вернётся за нами? — Фломастер замирает в её пальцах.