Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 45 – Екатерина Мордвинцева

— Врач сказал вчера. В приемной. Я… я не знал, — честно признался я, чувствуя, как жгучий стыд снова заливает меня с головой. — Если бы я знал… Боже, Маша, если бы я знал!

Она кивнула, почти незаметно, и перевела взгляд на потолок.

— Ирония судьбы, да? — голос ее дрогнул, но слез не было. Она была пуста и для слез. — Мы оба с тобой изо всех сил рушим все, что у нас было, все, что строилось годами… А тут… такая хрупкая, новая жизнь. Посреди всего этого ада.

— Мы не будем ничего рушить, — сказал я с внезапной, отчаянной горячностью, наклоняясь к ней. — Я все исправлю. Слышишь? Все. Я буду на руках носить тебя. Я буду дышать за тебя, если понадобится. Я сделаю все, что ты скажешь, все, что потребуется. Только… только дай нам шанс. Ему. — Я нерешительно, почти с благоговением, коснулся ладонью ее живота, скрытого под легким больничным одеялом. Там, под тонкой кожей, билась наша общая надежда.

Она вздрогнула от прикосновения, но не отстранилась. Просто лежала и смотрела в потолок.

— Я не знаю, Марк, — прошептала она, и наконец в ее глазах выступили слезы, медленные и горькие. — Я не знаю, хочу ли я этого ребенка от человека, который так легко, так сразу поверил, что я способна на такую грязь, на такую подлость. Который выгнал меня, как собаку, не дав и слова сказать. Который… — она не договорила, закусив губу, но я все понял. Который сам тут же пустился во все тяжкие. Который сам изменил.

— Я не оправдываюсь, — сказал я, сжимая ее холодные, безжизненные пальцы. — Ничем. Я был ослеплен, я был идиотом, я был худшим подонком. Но клянусь тебе всем, что у меня есть, с того момента, как ты ушла, я не прикоснулся ни к одной женщине. И никогда не прикоснусь. Для меня есть только ты. Всегда была и всегда будет только ты.

Она ничего не ответила. Просто лежала и смотрела в окно, за которым был обычный пасмурный день, а слезы текли по ее вискам и впитывались в белоснежную подушку. Я сидел и держал ее руку, понимая, что никакие слова, даже самые искренние, сейчас не помогут. Только время. Только действия. Только ежедневное, ежеминутное доказательство своей любви и раскаяния.

* * *

Даниил

Я стоял внизу, у главного входа в больницу, и затягивался сигаретой, хотя бросал курить пять лет назад. В голове стучало, как отбойный молоток: «Ребенок. У нее будет ребенок. От него». Я представлял ее лицо в машине скорой помощи — испуганное, потерянное, детское. И чувствовал себя последним подонком, мусором, который вломился в чужую жизнь с дурацкой корзиной конфет и наполеоновскими планами, решив, что он — рыцарь на белом коне, призванный спасти принцессу от злого дракона. А оказалось, что он лишь сорвал занавес в самый неподходящий момент и устроил представление, которое едва не закончилось трагедией.

Ко мне, шатаясь, подошел Марк. Он выглядел на двадцать лет старше, его лицо было изможденным, рубашка — мятая, на скуле красовался свежий синяк, а на губе — запекшаяся кровь. Но в его глазах, глубоко на дне, появилась какая-то новая, стальная решимость.

— Как она? — спросил я, отведя взгляд.

— Врачи говорят, самый острый кризис миновал. Кровотечение остановили. Но полный покой еще несколько недель, как минимум. Ребенка… ребенка сохранили, — он произнес это слово с таким благоговением и болью, что мне стало не по себе.