Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 44 – Екатерина Мордвинцева

* * *

Маша

Я плыла в темной, теплой, вязкой воде, изредка выныривая на поверхность, где царили боль и голоса. Боль стала приглушенной, далекой, благодаря капельнице, впускавшей в вену что-то прохладное и успокаивающее. Но страх был здесь, внутри, живой, цепкий и удушливый, как подушка, прижатая к лицу.

— Машенька… родная моя… — услышала я сдавленный, дрожащий голос матери.

Я с огромным усилием открыла глаза, словно веки были налиты свинцом. Над моим лицом склонились два родных, любимых силуэта — мама и папа. В их глазах, налитых слезами, стоял неподдельный, животный ужас. Такого я не видела никогда.

— Мама… — мой голос был слабым, сипящим шепотом. — Что со мной? Что случилось?

— Тихо, доченька, тихо, не говори, — она гладила мою руку, запутавшуюся в трубках капельницы, а по ее щекам беззвучно текли слезы. — Ты в больнице. Все будет хорошо. У тебя просто… небольшой сбой. Угроза.

— Какая угроза? — настойчиво прошептала я, чувствуя, как паника снова поднимается внутри.

Отец, стоявший за ее спиной, тяжело вздохнул. Его лицо было старым и серым.

— Угроза выкидыша, Машуль, — тихо сказал он, и слова его упали, как камни.

Я зажмурилась, пытаясь отгородиться от реальности. Выкидыш. Значит, это не сон, не галлюцинация. Я и правда беременна. От Марка. В самый разгар нашего кошмара, нашего взаимного уничтожения.

— Где Марк? — спросила я, не открывая глаз.

— В коридоре. Его не пускают сюда, — еще тише ответил отец. — Он… он в ужасном состоянии, Машуль. Не узнать его.

Я отвернулась к стене, на которую падал холодный свет больничной лампы. Слезы, горячие и соленые, подступили к горлу, заставляя сглотнуть. Ребенок. Ребенок, которого мы так хотели все эти счастливые годы. О котором я иногда позволяла себе мечтать, чувствуя его крепкие объятия. И сейчас этот крошечный комочек жизни, наше с ним чудо, висит на волоске. Из-за чего? Из-за нашей гордости, нашей глупости, нашего неумения прощать и слушать.

— Врач говорит, что есть все шансы сохранить, — продолжала мама, пытаясь говорить бодро, но ее голос предательски дрожал. — Главное — полный покой. Абсолютный. И… никаких стрессов. Никаких.

Никаких стрессов. Горькая, истерическая усмешка застряла где-то глубоко внутри. Слишком поздно для таких советов. Самый большой стресс своей жизни я уже пережила. И виновник его сейчас стоял за дверью.

* * *

Марк

Мне разрешили войти в палату только на следующее утро, после того как Машу перевели из реанимации в обычную палату. Она лежала на белоснежной кровати, затерявшись среди подушек и одеял, и казалась такой маленькой, хрупкой и беззащитной, что сердце сжалось от боли. Глаза ее были закрыты, но по напряженным, слегка подрагивающим векам я понял, что она не спит, а просто прячется от мира.

Я подошел, стараясь ступать бесшумно, и сел на жесткий пластиковый стул рядом с кроватью. Не решаясь прикоснуться, сложил руки на коленях, чтобы они не дрожали.

— Маш… — прошептал я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Прости.

Она медленно открыла глаза. В них не было ни ненависти, ни любви, ни даже упрека. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и пустота, как после долгой бури.

— Ты знал? — тихо спросила она, глядя куда-то в пространство над моей головой. — Про ребенка? До вчерашнего дня?