Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 43 – Екатерина Мордвинцева

— Виноват… — услышала я его сдавленный, надтреснутый шепот прямо у уха. — Прости, прости меня, родная…

Но я не могла ответить. Язык был тяжелым и ватным. Новая судорога, еще более сильная, свела низ живота, заставив меня застонать. Где-то вдали, за стеной, плакал ребенок. Настойчиво, тревожно. Странно. Мне показалось, или это плакала я сама, какая-то моя забытая, беспомощная часть?

* * *

Марк

Часы в стерильной, пропахшей антисептиком приемной больницы шли мучительно медленно, растягивая каждую секунду в вечность. Я метался по короткому коридору, как дикий зверь в клетке, не в силах усидеть на пластиковом стуле. Каждый шаг отдавался в висках пульсирующей болью. Тот тип, Даниил, сидел на скамейке у стены, ссутулившись, и молча смотрел в линолеумный пол, заламывая пальцы. Мы обменялись парой фраз, даже представились, как дураки на дуэли перед смертельной схваткой. «Марк Левцов». «Даниил Градов». Но сейчас до него не было никакого дела. Он был лишь частью кошмара, который я сам же и устроил.

Дверь с табличкой «Врач» открылась, и вышел тот самый мужчина в зеленом халате, что ехал с нами в скорой. Лицо у него было усталым и непроницаемо серьезным.

— Родственники Марии Левцовой?

— Я муж! — шагнул я вперед, инстинктивно оттесняя Даниила своим плечом. Сердце заколотилось где-то в горле.

— Ваша супруга в реанимационном отделении, — врач говорил четко, отчеканивая каждое слово, и его холодный тон замораживал кровь. — У нее открылось маточное кровотечение. Достаточно сильное.

Земля ушла из-под ног. Я почувствовал, как подкашиваются колени, и схватился за холодную стену для опоры, чтобы не рухнуть.

— Кровотечение? Почему? От удара? Она… она умрет? — последнее слово вырвалось хриплым шепотом.

— Причины выясняются. Сейчас врачи борются за ее жизнь, — он сделал небольшую паузу, и его взгляд стал еще суровее, — и за жизнь ребенка.

Ребенок.

Это слово прозвучало не как слово, а как глухой подземный взрыв, от которого содрогнулось все мое существо. В ушах зазвенело.

— Ребенка? — переспросил я, не веря.

— Срок маленький. Около шести недель. Прогнозы очень осторожные. Шансы, безусловно, есть, но ситуация критическая. Вам нужно подписать согласие на проведение возможных оперативных вмешательств.

Шесть недель. Значит, тогда… перед ее отъездом. В ту последнюю ночь, когда я просто держал ее, еще не зная, что уже потерял. Наш ребенок. Наше с ней продолжение. То, о чем мы иногда шептались в темноте, но все откладывали «на потом».

Ко мне подошел Даниил. Он был бледен, как смерть, и его обычно уверенное лицо было искажено гримасой шока.

— Ребенок? — переспросил он тихо, глупо, как эхо.

Я мог только кивнуть, сжав челюсти так, что они затрещали. В горле стоял огромный, колючий ком. Вся моя злость, вся ревность к этому мужчине куда-то испарились, оставив после себя лишь ледяную, всепоглощающую пустоту и всепроникающий стыд.

— Держись, — неожиданно сказал он, и его голос прозвучал хрипло. Он положил руку мне на плечо, и это касание было лишено какого бы то ни было вызова. — Сейчас ей нужны оба… или кто угодно, лишь бы она выжила. И он.

Я лишь снова кивнул, глотая слюну и слезы, которые предательски подступили к глазам. Мой ребенок. Наш ребенок. И я, своим идиотским поведением, своим ослепляющим недоверием, своей дикой, животной дракой, мог уничтожить все это в один миг. Навсегда.