Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 42 – Екатерина Мордвинцева

Пелена. Красная, горячая, свинцовая пелена заволокла глаза, сдавила виски. Я не помнил, что крикнул. Какое-то животное рычание вырвалось из моей груди. Мир сузился до этого наглого, улыбающегося лица. Я ринулся вперед, отшвырнув на пути стул.

Первый удар кулаком пришелся ему в челюсть. Хруст, отдавшийся в костяшках. Он ахнул, отшатнулся, и в его глазах мелькнуло не столько боль, сколько удивление. Но уже через секунду это удивление сменилось холодной яростью. Он был крепким парнем. Его ответный удар, короткий и точный, пришелся мне в скулу, отчего в ушах зазвенело, и по губе разлилось тепло крови. Плевать. Пусть бьет. Я чувствовал только одну яростную, животную потребность — стереть его с лица земли, уничтожить угрозу, разорвать в клочья того, кто посмел вторгнуться на мою территорию, кто посмел улыбаться МОЕЙ женщине.

— Хватит! Прекратите! — отчаянный, надрывный крик Маши пробился сквозь гул в голове.

Я на секунду замер, увидев ее, бледную, как полотно, с огромными испуганными глазами. Она пыталась встать между двумя разъяренными быками, ее тонкие руки были протянуты, чтобы разнять нас. И в этот момент он, этот тип, неуклюже оттолкнул ее, чтобы снова ринуться на меня.

Я услышал глухой, мягкий удар ее тела о край тяжелого дубового стола и короткий, обрывающийся стон.

Вся ярость мгновенно испарилась, сменившись леденящим душу, абсолютным, парализующим ужасом.

Маша, согнувшись пополам, медленно, как в замедленной съемке, сползала на пол. Лицо ее стало еще более бледным, глаза закатились, веки сомкнулись.

— Маша! Машенька!

Я бросился к ней, отшвырнув того мужика, который тоже замер в ошеломлении. Я подхватил ее на руки. Она была невесомой, безжизненной тряпичной куклой. Ее голова беспомощно откинулась на мою руку.

— Юля! — заорал я так, что, казалось, содрогнулись и задребезжали стекла в панорамном окне. — Скорую! Немедленно! Быстро!

Мир перевернулся, потерял все краски и звуки. Больше не существовало ни этого мужика, ни разгромленного кабинета, ни разбросанных бумаг, ни обид. Существовала только она, моя Маша, белая как полотно, с синевой под глазами, и всепоглощающий, дикий страх, что я только что потерял ее навсегда.

Маша

Сознание возвращалось обрывками, как будто кто-то рвал полотно реальности на клочки. Резкий, режущий ноздри запах нашатыря. Голоса, доносящиеся сквозь толщу воды: «Давление падает!», «Осторожно!». Качка. Я лежала на чем-то жестком и узком, и над ним склонялись смутные силуэты в белом.

— Живот… — прошептала я, и мой собственный голос показался мне чужим, слабым. И тут же новая волна боли, острая, режущая, живая, скрутила меня изнутри, заставив сжаться в комок. — Болит… очень…

— Держитесь, Мария Сергеевна, — сказал чей-то спокойный, профессиональный голос, и чья-то рука легла мне на лоб. — Сейчас все будет. Сосредоточьтесь на дыхании.

«Что будет?» — мелькнула паническая, бессвязная мысль. Я попыталась поднять руку, дотронуться до источника боли, но мои конечности были ватными, непослушными. В глазах плясали темные пятна, вытесняя белые стены машины скорой помощи.

Потом — ослепительно яркий свет потолка приемного покоя, бегущие над головой плафоны, щелкающие колеса каталоги, увозящие меня вглубь больничного лабиринта. И сквозь весь этот хаос — чье-то теплое, до боли знакомое касание руки. Марк. Он был здесь. Его пальцы сжали мои с такой силой, будто боялись, что я улечу, рассыплюсь, исчезну.