Онлайн книга «Измена. Любить нельзя ненавидеть»
|
Я закрыла глаза, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Покой. Положительные эмоции. Может быть, здесь… может быть, вдали от всего… — Хорошо, — тихо сказала я, не глядя на него. — Я останусь. Но наши отношения… пока… только ради него. — Я положила руку на свой еще плоский, но уже такой важный живот. Его лицо озарила такая яркая, такая беззащитная надежда, что мне стало почти больно смотреть. — Согласен. На любых твоих условиях. На любых. * * * Марк Она согласилась. Это было главное. Ее «хорошо» прозвучало для меня как оправдательный приговор. Я занес ее чемоданы в самую солнечную, просторную комнату на первом этаже с выходом в сад. Сам устроился в дальней, маленькой комнате на втором этаже, из окна которой было видно ее окно. Чтобы знать, когда у нее погаснет свет. Первые дни были самыми тяжелыми. Она ходила по огромному, пока еще пустоватому дому, как неприкаянная тень, почти не разговаривала, отвечала односложно. Она напоминала мне ту самую Машу, которую я нашел в постели с незнакомцем, — такую же разбитую и потерянную. И вина за это снова и снова вонзалась в меня острым ножом. Я старался быть невидимкой, тенью, готовой услужить: готовил по рецептам из интернета, изучая, что полезно при беременности, приносил еду на подносе в ее комнату, убирался в саду, чинил калитку — лишь бы быть рядом, лишь бы чувствовать ее присутствие в доме. Как-то раз, ближе к вечеру, я нашел ее в гостиной. Она сидела в глубоком кресле у камина (который еще ни разу не топился) и смотрела в огромное окно на заходящее солнце. На коленях у нее лежала наша общая фотография в серебряной рамке — мы танцевали на своей свадьбе, счастливые, улыбающиеся, с глазами, полными любви и веры в будущее. — Помнишь, как мы танцевали наш первый танец? — неожиданно для себя спросил я, замирая в дверях. Она вздрогнула, но не обернулась. — Ты наступил мне на ногу. На туфлю, которую я выбирала полгода, — ее голос был ровным, без эмоций. — А ты сделала вид, что не заметила, — я рискнул сделать шаг внутрь и даже позволил себе улыбнуться. — И прошептала мне на ухо: «Главное — не останавливайся». Она ничего не ответила, но я увидел, как уголки ее губ дрогнули, пытаясь сдержать улыбку. Это был крошечный, почти невидимый луч света в кромешной тьме нашего отчуждения. И в этот момент мне стало ясно, как день: я буду ждать. Я буду заслуживать ее прощение каждый день, каждую минуту. Столько, сколько потребуется. Год, два, десять. Всю жизнь. * * * Маша Жизнь в загородном доме постепенно обрела свой странный, медленный, почти монастырский ритм. Марк оказался удивительно домашним. Он, который раньше не мог отличить петрушку от кинзы, научился готовить вполне съедобные, а иногда даже вкусные завтраки, каждый вечер читал вслух какую-нибудь спокойную книгу — сейчас это были «Три товарища» Ремарка — сидя в соседнем кресле, и ни разу не попытался перейти те строгие границы, которые я установила. Он был терпелив, как скала, и внимателен, как сиделка. Как-то вечером, листая ленту соцсетей на своем телефоне, я наткнулась на всплывшую новость в городской паблике. Луиза Кострова, с размазанной тушью и истеричным взглядом, давала комментарий какому-то желтому изданию, обвиняя Марка Дмитриевича Левцова в «несправедливом увольнении», «сексуальных домогательствах» и «использовании служебного положения». Под постом уже копились гневные комментарии и призывы «показать этому жирному коту». |