Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 50 – Екатерина Мордвинцева

— Дела небольшие. А ты? Все в порядке?

— Приснилось плохое, — неожиданно для себя призналась я.

Он тут же встал.

— Хочешь, я приготовлю тебе теплого молока? С медом. Говорят, помогает.

Я кивнула, и пока он хлопотал у плиты, мой взгляд упал на приоткрытую папку. Я увидела знакомый логотип — «Школа для будущих родителей «Аист». И мое имя, написанное его рукой рядом с его именем.

Он поставил передо мной кружку, заметил мой взгляд и смутился.

— Я… я просто посмотрел, что это такое. На всякий случай.

— Ты записал нас? — тихо спросила я.

— Только себя. Я не имел права записывать тебя без твоего согласия.

Я взяла кружку в руки, чувствуя исходящее от нее тепло.

— А что там делают? — спросила я, делая глоток. Молоко было именно такой температуры, как я люблю.

— Учат… всему. Как пеленать, как купать, как правильно дышать… — он говорил с энтузиазмом, которого я не видела у него давно. — Оказывается, есть специальные позы, чтобы облегчить боль во время схваток. И массаж такой…

Он говорил, а я слушала его и понимала, что он не просто «записался». Он погрузился в это с головой. Для него это было не абстрактное «когда-нибудь», а реальность, которая наступит через несколько месяцев. Наша реальность.

— Хорошо, — сказала я, когда он замолчал. — Когда следующее занятие?

Он смотрел на меня, не понимая.

— В четверг. В семь.

— Ты меня заберешь? — уточнила я.

На его лице расцвела такая надежда, что стало светло в самой душе.

— Конечно! Я… да, конечно!

В ту ночь кошмары не приходили.

* * *

Марк

Она согласилась поехать со мной на курсы. Это было больше, чем просто «спасибо». Это было первое, пусть робкое, но участие в нашем общем будущем.

Занятие оказалось непростым испытанием. Мы сидели рядом на неудобных стульях в кругу таких же пар, счастливых, сплетенных руками. Мы были единственными, кто сидел на расстоянии, не обменивался взглядами. Инструктор, жизнерадостная женщина, показывала, как правильно держать куклу-младенца. Я ловил себя на том, что смотрю не на нее, а на Машу. На ее руки. Она держала куклу так естественно, так бережно, что у меня снова сжалось сердце.

Когда дошло до практики — пеленания, — у меня ничего не получалось. Пеленка превращалась в бесформенный ком, а кукла выскальзывала из рук. Я чувствовал себя беспомощным идиотом.

— Дай сюда, — тихо сказала Маша.

Она взяла у меня из рук куклу и пеленку. Ее пальцы, ловкие и уверенные, сделали несколько точных движений — и кукла оказалась аккуратно запеленатой.

— Вот так, — она протянула ее мне. — Попробуй еще раз. Только не сжимай так сильно. Он же не враг тебе.

«Он». Не «оно». Она уже думала о нашем ребенке как о человеке. Мальчике.

Я попробовал снова, под ее спокойным, направляющим взглядом. И на этот раз вышло чуть лучше. Не идеально, но уже не комок.

— Молодец, — сказала она, и в ее голосе прозвучала легкая, почти неуловимая улыбка.

Этого одного слова хватило, чтобы я почувствовал себя героем, покорившим Эверест. Мы ехали обратно в темноте, и в машине царила уютная тишина — удобное молчание, которое не нужно было заполнять словами. Впервые за долгие недели.

* * *

Маша

Наступила золотая осень. Сад окрасился в багрянец и золото. Я проводила много времени на веранде, укутавшись в плед, наблюдая, как Марк приводит в порядок участок перед зимой. Он работал физически, снимая пиджак делового человека, и в этих простых движениях было что-то… приземленное и настоящее.