Книга Измена. Любить нельзя ненавидеть, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

Меня затрясло от ярости, такой чистой и острой, что я едва не уронила телефон. Я молча протянула его Марку, который как раз разливал по кружкам вечерний ромашковый чай.

Он вздохнул, поставив чайник, и внимательно прочел пост. Его лицо стало каменным.

— Я знаю. Константин Александрович (Уваров) уже занимается этим. У нас есть все записи с камер в подъезде, ее разговор с тем… наемником, где она ему платит. И ее переписка. Она не уйдет просто так, теперь она пойдет ко дну и попытается утянуть за собой меня.

— Что ты собираешься делать? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал холодно.

— Я уже уволил ее по статье за аморальный проступок и разглашение коммерческой тайны. А теперь мой юрист готовит иск в суд за клевету и причинение морального вреда. Причем немалого, — его голос стал твердым и ровным, в нем не было и тени сомнения. — Хватит с меня. Я позволил ей один раз разрушить мою жизнь, мое доверие к тебе. Второго раза не будет. Никогда.

Я смотрела на него, на его сжатый подбородок, на твердый взгляд, и видела не того ослепленного яростью, неуправляемого мужчину, что выгнал меня из дома, а хозяина своей судьбы, человека, берущего ответственность за свои ошибки и дающего отпор. Это было… ново. И, как ни странно, заставляло смотреть на него другими глазами.

В тот вечер, когда он, пожелав спокойной ночи, уже уходил к себе на второй этаж, я неожиданно для самой себя остановила его.

— Марк…

Он обернулся на пороге, вопросительно подняв бровь. Свет из коридора выхватывал его усталый профиль.

— Спасибо. За этот дом. За… заботу, — выговорила я, и слова дались мне нелегко.

Он улыбнулся. Не той победоносной или виноватой улыбкой, что я видела раньше, а той самой, старой, нежной, немного застенчивой улыбкой, что заставила мое сердце когда-то дрогнуть и полюбить его. И в его глазах я увидела ту самую, неподдельную нежность, что была на нашей свадебной фотографии.

— Всегда, Машуля, — тихо сказал он. — Спи спокойно.

Дверь закрылась, оставив меня в тишине огромной спальни. Я осталась одна, положив руку на свой живот, где, как мне почудилось, что-то едва заметно шевельнулось. И впервые за долгие недели боли, гнева и отчаяния я почувствовала не всепоглощающую тяжесть, а слабый, едва уловимый, но упрямый росток надежды. Он был хрупким, как первый весенний подснежник, пробивающийся сквозь мерзлую землю. Но он был.

Маша

Спустя две недели жизни в загородном доме доктор разрешил мне короткие прогулки. Первый выход в сад напоминал освобождение из добровольного плена. Воздух, напоенный ароматом влажной земли и первых осенних цветов, показался мне самым целебным наркотиком.

Марк шел рядом, на почтительном расстоянии, готовый подхватить при малейшем намеке на слабость. Его молчаливая опека начинала принимать новые формы. Вместо неуклюжих букетов в вазе на моем тумбочке теперь стояла изящная икебана из веток и сухоцветов, подобранная с удивительным вкусом. Он угадывал мои желания, прежде чем я сама их осознавала: то приносил плед, когда я лишь собиралась попросить, то ставил на стол чашку именно того чая, о котором я мечтала.

— Ты не должен читать мои мысли, — как-то утром я не выдержала, когда он молча протянул мне книгу, которую я вчера искала глазами по полкам.