Книга Это по любви, страница 97 – Рина Райт

Открываю один из чатов одногруппников. Сверху — десяток непрочитанных:

“Ника, держись”

“Мне тебя очень жаль”

“Какой ублюдок, кто это слил?”

“Ты видела, что творится в корпоративной рассылке Янковского?”

Скрин темы письма гласит:

«ГОЛАЯ ПОДРУЖКА СЫНА ГЕН.ДИРЕКТОРА — ЯНКОВСКОГО. СМОТРЕТЬ ВСЕМ!»

Меня выворачивает наизнанку. В прямом смысле этого слова. Я едва успеваю добежать до раковины, как утренний кофе рывком выходит обратно. Желудок судорожно сжимается, к глазам подступают слёзы — то ли от рвотного спазма, то ли от охватившего меня ужаса. Несколько секунд я просто стою, вцепившись в края мойки, дышу ртом, пытаясь унять дрожь в коленях.

В письме меня даже не назвали по имени — просто подружка. Приложение к чьей-то фамилии. Без лица, без истории, без права голоса. Чужая вещь, которую можно показать, переслать, обсудить за спиной.

Прополоскав рот холодной водой, возвращаюсь за стол и снова беру в руки телефон. Экран всё так же рябит от входящих, но я закрываю чат, даже не дочитав остальные сообщения. Я не обязана переваривать реакцию всего мира прямо сейчас. По крайней мере — сегодня.

Переходу в другой диалог — с Катей. Там тоже россыпь:

“Ника, я только что увидела рассылку. Это Глеб?”

“Если хочешь, я приеду в Смоленск, хоть завтра”

“Пожалуйста, не читай комменты”

“Позвони мне, как сможешь”

Я прикусываю уже израненную губу. Катя, как и в прошлый раз, просто видит проблему и предлагает подставить плечо.

Пишу короткое:

“Позже наберу”

Отправляю и откладываю телефон.

В кухню возвращается мама — глаза сияют, на лице лёгкий румянец от утреннего разговора. Она, наверное, снова куда-нибудь пойдёт с Петром — в парк, на рынок за ягодами, просто гулять. Смотрит на меня внимательнее обычного:

— Ника, что-то случилось? — спрашивает участливо. — Ты какая-то бледная. И вчера ты была какая-то… напряжённая.

Я встречаю её взгляд и в какую-то секунду понимаю: дальше молчать бессмысленно. Прятаться за уставшей улыбкой — это отсрочка на пару часов, не больше. А этот пожар уже полыхает по всем фронтам — и в Москве, и в почте Ника, и в головах одногруппников.

Я делаю вдох. Чувствую, как воздух царапает горло.

— Мам, — говорю тихо, — мне нужно тебе кое-что рассказать.

Слова выходят коротко и глухо, но за ними вдруг поднимается странное облегчение, будто я наконец отпускаю что-то, что давно давило на грудь.

Моя мама никогда не была судьёй. Каким-то образом она всегда умела оставаться именно мамой — понимающей, принимающей, поддерживающей почти все мои решения, даже когда сама с ними внутренне не соглашалась. Она могла переживать, волноваться, возражать, но не приговаривать.

Я ещё не знаю, с какого конца начать и как именно всё ей объяснить. Про Глеба, про кредиты, про Никиту, про это чёртово видео, которое теперь живёт в чужих телефонах и чьих-то грязных чатах.

Но одно знаю точно: хватит прятаться. Пора перестать жить с выключенным режимом — не у телефона, а у самой себя. Пришло время позволить себе быть честной с самым родным человеком, которая меньше всех заслужила лжи по умолчанию и недосказанности.

Лучше она узнает это от меня, живьём, глядя в глаза, чем из пересланной ссылки или чьего-то добросердечного комментария. Эта мысль вдруг становится такой ясной и твёрдой, что все сомнения отступают.