Книга Ночной абонемент для бандита, страница 133 – Любовь Попова

— Ты как? Ты цела? — шепчу я и глажу по спутанным светлым волосам.

— Он не успел... Не успел... — всхлипывает она, глядя в пустоту расширенными зрачками. — Он хотел маму. Я сказала: «Давай лучше меня», но не смогла... не смогла. А потом не смогла отбиться...

Я слушаю этот сбивчивый бред, а взгляд замирает на полу.

Из-под головы мужчины медленно, толчками, вытекает темная, почти черная лужа. Она растекается по линолеуму, заползая в щели.

В комнате становится оглушительно тихо.

— Подожди... надо пульс проверить. Он не мог умереть, я же легонько... — собственный голос кажется чужим из-за звенящей тишины. Девушка кивает.

Я, преодолевая тошноту, подхожу к телу. Пальцы касаются шеи — липкой, горячей.

Ищу хотя бы малейшее биение сердца, хотя бы намек на жизнь. Но под кожей глухо, как в ночной библиотеке. Его губы на глазах начинают синеть.

В ужасе отшатываюсь. Ноги едут на скользком полу, и я падаю на колени прямо в лужу крови. Пытаюсь подняться, упираюсь ладонями в пол — и теперь они тоже алые. Я открываю рот, пытаясь закричать, но в легких словно застывает бетон.

Я поворачиваю голову, чтобы сказать спасенной, что нужно вызвать помощь, но... в комнате никого нет. Ни девушки, ни её матери. Пустой номер, распахнутое окно и я. В луже крови с трупом.

Они просто исчезли, оставив меня одну расплачиваться за их спасение.

В коридоре раздаются тяжелые шаги. Полиция? Случайный прохожий? Кто мне поверит? Кто защитит? Они запрут меня.

Запрут так, как запирал Рустам — без книг, без фильмов, без права на звонок.

Я вскакиваю, едва не упав снова, и на негнущихся ногах дохожу до двери.

Щелкаю щеколдой. Руки трясутся так, что телефон дважды едва не выскальзывает из окровавленных пальцев.

Список контактов. Имя, которое я мечтала забыть. Рустам. Я набираю номер на удачу. Он мог заблокировать меня. Мог сменить симку. Мог просто не взять трубку. Гудок. Второй. Третий...

— Что, уже передумала и хочешь о чем-то попросить? — его голос бьет в ухо, холодный, спокойный, невыносимо родной.

Выдыхаю с таким облегчением, что подкашиваются колени.

— Хочу попросить. Спаси меня... Я не хочу в тюрьму, Рустам. Только не в тюрьму.

Он молчит. В этой паузе я слышу, как бешено стучит сердце, отсчитывая секунды до моего краха.

— На месте будь. Сейчас заберу тебя.

— Ты же не знаешь, где я... — лепечу я, оглядывая кровавые разводы на своих руках. Они становятся липкими и так яростно пахнут, что вызывают тошноту.

— Знаю.

Связь обрывается. Я остаюсь стоять в тишине хостела, сжимая в руках телефон, глядя на человека, которого только что лишила жизни.

Я не могу пошевелиться. Кажется, что меня здесь просто нет — только пустая оболочка, застывшая в липком кошмаре. Чтобы не сойти с ума, я закрываю глаза и по привычке переношусь в свою внутреннюю библиотеку. Там пахнет старой бумагой, кожей и пылью в солнечных лучах. Среди бесконечных книжных полок я всегда чувствовала себя лучше, чем среди людей. Книги не судят, не задают лишних вопросов, не ломают волю и не шантажируют.

А здесь, в этой дешевой комнате, — только густая, пульсирующая боль, от которой нет спасения. И страшнее всего то, что огромная доля вины за этот ужас лежит на мне. Мои ладони всё еще помнят тяжесть табуретки и тот страшный, влажный хруст.