Книга Ночной абонемент для бандита, страница 112 – Любовь Попова

Хорошо. Я даю ему игру. Но играю по своим правилам.

Я сажусь на кровати, вытираю лицо ладонью — кожа сухая, горячая. Смотрю в окно: снег всё идёт, тихо заметает следы. Никто не придёт. Никто не увидит. Но это не конец. Это только начало.

Моя единственная цель теперь — Лёша. Чтобы его спасти, мне приходится стать тем, чего он от меня ждёт: покорной. Сломанной. Его. Я улыбаюсь, когда он войдёт. Раздвигаю ноги, когда он захочет. Шепчу «да», когда он прикажет.

Я вскакиваю с кровати, ощущая физическую потребность смыть с себя всё: унижение, запах этой чужой комнаты и, самое главное, едкий привкус слов Рустама. Его насмешка про «додика» попадает в цель, вызывая отвращение к самой себе — острое, жгучее, как будто я правда пропиталась Лёшей, а теперь должна очиститься для него. Для Рустама. Словно я — вещь, которую можно перекраивать под нового хозяина.

Я вхожу в просторную ванную. В огромной душевой кабине из матового стекла ждут чужие, но явно дорогие средства — бутылки с минималистичными этикетками, без лишних слов. Я хватаю гель — пахнет свежестью, цитрусом и озоном, как после грозы. Мужской запах. Его запах.

Я долго, до красноты, тру кожу мочалкой, словно пытаясь содрать её, стереть с себя невидимый след прикосновений и воспоминаний. Горячая вода бьёт по макушке, уносит вниз вместе с пеной остатки слёз и страха.

Я тру плечи, руки, бёдра — до боли, до жжения. Хочу, чтобы кожа горела, чтобы ничего не осталось от сегодняшнего дня. От его рук на запястьях. От его дыхания на щеке. От того, как тело предательски отозвалось на его близость в машине.

Стою под душем, пока кожа не онемеет, а пар не заполнит всё пространство. Вода шумит, заглушая мысли. Вместе с грязью уходит и образ «той Ольги» — мягкой, совестливой, той, что рыдала в подушку, умоляла, сдавалась. Когда я выхожу, обернувшись огромным, мягким полотенцем, мои глаза сухие, а мысли — острые. Холодные. Как лезвие.

Я тщательно высушиваю волосы феном — медленно, прядь за прядью. Каждый медленный, методичный жест — расчёсывание, нанесение крема на руки — является частью ритуала.

Я готовлю оружие: своё тело, свой разум. Рустам сказал, что мне нужно поесть и заняться сексом? Хорошо. Я накормлю его той версией себя, которую он хочет видеть. Той, что сломается красиво. Той, что будет его. А внутри — считаю дни. Ищу щели. Жду момента.

Закончив, я отбрасываю полотенце. Встаю перед зеркалом — чужая, пустая женщина. Ни единой мысли о побеге, о Лёше, о доме. Только тактика. Я смотрю на себя: тело — то же, но взгляд другой. Жёсткий.

Я пересекаю спальню, небрежно откидываю одеяло и ложусь на огромную кровать. Обнажённая, под тяжестью лунного света, проникающего сквозь панорамные окна. Холодный пол под ногами, холодное стекло, и теперь — холод в животе.

Я лежу на спине, абсолютно неподвижно. Руки вдоль тела, ноги слегка раздвинуты. Неуязвимо. Жду.

Теперь её ход, но он должен думать, что ход делает он.

Я слышу шаги в коридоре — тяжёлые, уверенные.

Он входит. Замолкает на пороге.

Я не шевелюсь. Не смотрю. Только дышу — ровно, спокойно.

Пусть думает, что выиграл.

Я ждал этого момента, сука, целую вечность. Меня трясет изнутри так, что кажется — не выдержу, сорвусь и просто порву ее на куски прямо сейчас. И злит даже не сам факт предательства — я и сам далеко не святой, крылья за спиной не режутся, — но, блядь, выбешивает то, на кого она меня променяла. Предпочла меня какому-то лоху, простому, как три копейки, Леше.