Книга Ночной абонемент для бандита, страница 111 – Любовь Попова

— А я думал, ты из комнаты не выйдешь… Будешь стейк с салатом? Ты же с дороги.

Его голос — тот же, низкий, с хрипотцой. Уверенный. Он даже не оборачивается сразу, просто переворачивает мясо на сковороде.

— Издеваешься?

Я стою в дверях, кулаки сжаты, слёзы жгут глаза от злости.

— Это называется забота.

— О-о… вот оно как оказывается, забота… — голос мой дрожит, срывается на визг. — Наверное, именно так ты думаешь, когда убиваешь и насилуешь. Убиваешь, чтобы сделать мир чище, а насилуешь, чтобы порадовать несчастных фригидных женщин.

Рустам широко улыбается — поворачивается, прислоняется к стойке, скрестив руки на груди. Глаза его блестят, как у довольного кота. Ничего не отвечает сразу, просто смотрит — долго, пронизывающе.

— Я тебя ни разу не насиловал. Просто укрощал.

Слова его бьют, как пощёчина. Я вспоминаю — да, он так и говорил тогда. «Укрощаю тебя, Олька». И я верила. Или притворялась, что верю.

— Охренеть, какие интересные слова ты подобрал. Книжек начитался.

Он усмехается шире, отворачивается к плите, снимает сковороду.

— Тебе нужно поесть. Голодная женщина — раздражённая женщина. Или может сначала секс?

— Секс.

Он даже дёргается от неожиданности — поворачивается резко, брови вверх.

— Научилась душить вагиной?

Я стою, дрожу от злости, от страха, от всего сразу.

— Дурак. Просто хочу предложить сделку.

Он с ухмылкой осматривает большое помещение изолированного дома — кухню, гостиную за ней, всё открытое, минималистичное — и поднимает брови.

— Очень интересно послушать, что ты можешь мне предложить, учитывая, в какую яму я тебя уже загнал.

Я сглатываю. Голос выходит тихий, но твёрдый — или притворяюсь, что твёрдый.

— Я… никогда больше никого не заведу. Буду с тобой… Если ты прямо сейчас отпустишь Лёшу. Я не увижусь с ним больше, не заговорю. Вообще ни с кем из парней, но он не должен страдать, потому что мне не повезло с тобой связаться.

Он смотрит долго. Улыбка сползает медленно.

— Вот за это я тебя обожаю… Умеешь ублажить и оскорбить одним предложением.

— И?

— Нет.

— Что нет?

— Нет на твоё щедрое предложение. Мне совершенно не интересно быть с тобой, только подержать взаперти, как ты сделала со мной.

— Неинтересно.

— Нет, Оль. Мне рядом нужна верная девушка, которая не будет меня упрекать за то, как я карабкаюсь наверх, и точно не та, которая в любой момент захочет меня сдать. Ну так что, поужинаем?

Я чувствую, как внутри всё рушится. Надежда — та крошечная искра — гаснет.

— Да пошёл ты! Ублюдок!

Разворачиваюсь, бегу вверх по лестнице — ноги трясутся, слёзы текут. Слышу его крик вслед:

— Душ прими! — голос его довольный, насмешливый. — Не хочу, чтобы от тебя пахло твоим додиком.

Я вбегаю в комнату, хлопаю дверью — но замка нет. Конечно, нет. Падаю на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Рыдаю — тихо, чтобы он не слышал. Но знаю: он слышит. И улыбается.

Слёзы быстро кончаются, оставляя после себя лишь жгучую сухость в горле и ледяное, твёрдое, как камень, решение. Я поднимаю голову, вдыхая запах новой, чужой подушки — свежий, с ноткой хвои от кондиционера для белья, но под этим — его запах. Он уже здесь. Везде. В ткани, в воздухе, в моей коже.

Это не отчаяние. Это ненависть.

Ненависть, которая не даёт развалиться. Которая жжёт внутри, как угли, не давая замёрзнуть в этой холодной комнате. Рустам хочет верную девушку? Он хочет контроля? Он хочет, чтобы я была его — полностью, без остатка?