Книга Ночной абонемент для бандита, страница 11 – Любовь Попова

— Сюда телка забежала, — грубый голос режет ночную тишину. Двое: высокий, лысый, с плечами, как у шкафа, и второй — пониже, с аккуратными чертами, почти интеллигентный.

— Сегодня тут вообще популярно, — Рустам отвечает спокойно, с лёгкой насмешкой, словно речь идёт о полной парковке, а не о женщине, которую хотят вытащить силой.

— Отойди, парень, — лысый шагает вперёд, в голосе угроза. — Иначе твоим местом станет кладбище.

— Ребят, ну пошалили с девушкой — идите с миром, — лениво бросает он.

Пошалили… У меня от этого слова всё внутри выворачивает.

— Совсем больной? — рычит второй. — Она нас сдаст.

— Я с ней поговорю — и не сдаст.

— А ты кто такой вообще, чтобы разговоры разговаривать? — бычит лысый, вжимая голову в плечи, приближаясь.

Они стоят почти вплотную. Рустам чуть поворачивает голову, бросает короткий взгляд в мою сторону. И я понимаю: решение он уже принял.

— Библиотекарь я, — хрипло произносит он. — Вы разве ещё не поняли?

Движение — молнией. Первая книга летит прямо в голову лысому, и удар глухо отзывается в моих костях. Тот оседает на колено, держась за висок. Вторая — в лицо второму. Он шатается, но остаётся на ногах и тут же бросается вперёд.

Дальше всё происходит быстро. Двое против одного, но Рустам двигается, как будто танцует по невидимой схеме. Он уходит от удара, перехватывает руку, толкает корпусом, и массивный лысый отлетает, будто его столкнули с подиума. Второму прилетает локтем в челюсть — он скуля отшатывается.

Я замечаю: пистолет всё это время за его поясом. Он даже не тянется к нему. Побеждает голыми руками — быстро, без лишних движений, как человек, которому это уже приходилось делать.

Лысый снова пытается подняться — Рустам бьёт его ногой в грудь, и тот падает, хватая ртом воздух. Второму прилетает в нос, и тёмные капли крови расплёскиваются по асфальту.

Они уже почти не шевелятся. Рустам стоит над ними, ровно дыша, будто закончил пробежку. Поднимает глаза на меня. Долгий, тяжёлый взгляд — и мурашки бегут по спине.

Жест: «Иди сюда».

Я качаю головой. Сердце колотится, в ушах звенит.

— Иди сюда! — рявкает он. И я, выдохнув, выхожу.

На улице пахнет железом и мокрым асфальтом. Он не смотрит на меня:

— Дверь подержи.

— Им сюда нельзя! — пытаюсь возразить.

— Ну смотри, — голос спокоен, но в нём холодная сталь. — Можем отвести их в больницу или в тюрьму… а завтра они снова пойдут искать твою Катю. А можем — взять с них запись показаний, — продолжает он, чуть поворачиваясь, — копию Катя будет хранить у себя. Для своей безопасности.

— А освидетельствование? Их же посадят?

— Ты в какой стране живёшь? У них такая крыша, что твою Катю ещё и выставят насильницей.

— Это неправильно.

— Не спорь. Пошли в подсобку, отнесём их туда. С Катей я сам поговорю.

Он наклоняется, подхватывает одного на плечо, будто пустой мешок. В свете фонаря его лицо кажется резче, жёстче.

— А ты… от них бежал? — вырывается у меня. — Или от таких, как они?

Он поворачивает голову. Взгляд тяжёлый, цепкий, как замок.

— Меньше будешь знать — крепче спать.

Он возвращается за вторым, бросает его рядом, как мешок картошки.

— Фонарик принеси. И верёвку.

— Зачем?

— Связывать будем… и кино снимать.

Я отправляю Катю на скорой, торопливо отвечая на вопросы фельдшеров. Сердце всё ещё гулко отзывается в груди после той дикой сцены в подсобке. На секунду меня пронзает отчаянная мысль: признаться им. Рассказать прямо сейчас, что всего в нескольких метрах отсюда, за тонкой стеной, продолжается допрос, сопровождаемый хрипами и ударами. Стоит только выдохнуть правду — и появится шанс. Они вызовут полицию, приедут вооружённые люди, всё закончится.