Книга Свекор. Моя. И точка, страница 10 – Элен Ош

Но все имеет срок годности. Ее срок истек ровно в тот момент, когда я увидел в глазах Алечки не выученную пошлость, а настоящую, дикую искру.

— Ключ, — говорю я ровно, протягиваю ладонь. Никаких эмоций. Констатация факта.

Она замирает, красивое лицо искажается обидой. Весь этот год она играла в хозяйку, а я позволял. Удобно было. Но играть – не значит быть ею.

— Ты серьезно? Из-за этой… девочки? — ее взгляд снова скользит по Але, унижает, пытается раздавить. Я вижу, как Аля съеживается еще сильнее.

— Ключ, — повторяю я, не меняя интонации. — Ты меня слышала. Он тебе больше не понадобится.

Она с силой швыряет ключ-карту на пол. Звук пластика о камень – как прискорбный шепот, единственный звук, нарушающий тишину.

— Нашел себе новую куклу? — ее голос срывается на визгливую нотку. Она не выдерживает моего спокойствия. — Надолго ли? А ничего, что это жена твоего сына?

Вот он, ее коронный удар: посеять сомнение, унизить соперницу, поставить под вопрос мою серьезность. Старая, как мир, тактика. И против Али почти что действенная.

Я медленно наклоняюсь, поднимаю ключ. Холодный кусок пластика. Символ доступа, который я ей сейчас аннулирую.

— Дверь закрой с той стороны, — говорю я, глядя прямо на нее. — И не появляйся здесь больше.

В ее глазах настоящая ярость. Ее, Лину, вышвыривают как надоевшую вещь. И ради кого? Ради жены его никчемного сынишки? Красочно читаю в ее глазах. Да, она знает, кто такая Аля. Она всегда все знает. Это часть ее угрозы.

Она что-то бормочет, проклятие или обещание мести, но я уже разворачиваюсь к ней спиной. Высшая форма презрения. Слышу, как дверь лифта с шипением закрывается, увозя ее, яд и ее разбитое самолюбие.

Тишина. Густая, как смола. И Алечка. Дышу ее запахом: смесь страха, ревности и того возбуждения, что я в ней только что разжег. Пьяняще.

Мысли о сыне, о его тупой похоти, о его равнодушии к этой жемчужине – отшвыриваю, как мусор. Теперь в голове только она. Ее тело, ее дыхание, ее испуганные глаза.

Мое желание, тяжелое и налитое свинцом, требует немедленной разрядки. Но нет. Терпение, Герман. Награда будет стоить того. Я дам ей то, о чем она молила вчера в машине. Буду давать снова и снова. Какое же это наслаждение – ласкать, нежить, пробуждать такую куколку. Подобных Але у меня не было никогда. А теперь есть. И я буду ее лелеять. По-своему.

Поворачиваюсь к ней. Стоит, прижавшись к стеклянной стене, глаза – два испуганных озера. В них мечется тот самый чертенок, что я выпустил на волю.

Подхожу. Медленно. Даю ей прочувствовать каждый мой шаг. Она не убегает. Хорошая девочка.

— Ты вчера сказала, что хочешь ласки, — наклоняюсь ближе, так, чтобы она чувствовала мое дыхание на своей коже. — Но ласка – это не только нежность. Это в первую очередь внимание. Полное, тотальное. Умение отдавать и… принимать. Ты готова принимать?

Она пытается кивнуть, но получается неуверенно, почти по-детски.

— Доверяешь мне?

Ее взгляд на миг застревает на моем, полный сомнений и того самого, порочного любопытства, что я в ней взрастил.

— Да… — выдыхает она.

Этого достаточно. Беру ее за руку – холодные, дрожащие пальчики – и веду в спальню. Не в гостевую. В мою. Здесь пахнет мной, дорогим деревом и властью. Здесь все решаю я.

Останавливаю ее посреди комнаты. Мягко, не спеша, берусь за край ее кашемирового свитера.