Книга Свекор. Моя. И точка, страница 7 – Элен Ош

Он везде. Он все предусмотрел. Не появившись, он окружил меня своими вещами, своими указаниями. Я как марионетка, и все ниточки ведут к нему.

Решаю принять душ и смыть с себя вчерашний стыд и сегодняшнюю нервячку. Захожу в гостевую ванную. Вчера, в полуобморочном состоянии, я заметила лишь стерильный блеск. Но сейчас, при свете дня, наступаю на мину.

Сначала вижу крем для рук в изящной баночке. Пахнет чем-то цветочным, навязчивым. Не мой аромат. Потом, за зубной щеткой, которую я вчера в панике не разглядела, на полочке в душе – помада. Ярко-алая, дерзкая. И тут взгляд цепляется за сушилку. На ней небрежно, вызывающе висит пара черных кружевных трусиков. Дорогих. Сексуальных. И явно не новых.

Воздух застревает в горле. Кажется, я даже перестаю дышать. Все встало на свои места. Я не уникальный трофей. Я – логичное продолжение его вечера. Сначала одна, потом... заехал за следующей. Удобно: все в одном месте.

Мой взгляд скользит по стенам. Они видели десятки таких, как я. Сотни. Эта женщина, чьи вещи разбросаны здесь... Она была здесь до меня. Возможно, всего несколько часов назад. На том самом диване, где он сидел вчера. Или на этой самой кровати.

И самое мерзкое – я прекрасно понимаю его право. Герман свободный, богатый, властный мужчина. Кто я такая, чтобы предъявлять претензии? Жена его сына, сбежавшая в шелковом белье? Смешно.

Но от этого осознания не становится легче. Становится только горче. Потому что я – часть этой очереди. И мое место в ней определено ровно до того момента, пока Герману не надоест.

Сжимаю в руке аленькую помаду и чувствую себя последней дурой.

В этот момент слышу щелчок замка. Сердце проваливается в пятки. Может, Макс? Нет. Он.

Герман входит в квартиру. Свежий, собранный, пахнет морозом и дорогим кофе. Я выскальзываю из ванной, иду навстречу. Его взгляд скользит по мне, быстрый, оценивающий. Задерживается на свитере, на брюках.

«В новом. Идет», — будто говорит его легкий кивок.

— Выспалась? — голос ровный, деловой. Ни тени вчерашней хрипоты, того бархата, что обволакивал меня в лифте.

Киваю, не в силах выговорить слово.

— Все подошло?

— Да... Спасибо, — выдавливаю я.

Он проходит на кухню, наливает себе воды. Спина у него широкая, уверенная. Он не сомневается, что все так и должно быть. Что я здесь. В его одежде. И жду его указаний.

И тут во мне что-то обрывается. Помада в руке будто жжет кожу.

— А.. здесь кто-то еще живет? — слышу свой собственный, тонкий, почти писклявый голос.

Он медленно поворачивается. Я разжимаю ладонь, показывая алый свидетель его другой жизни.

Герман подходит. Берет помаду. Его прикосновение холодное. Смотрит на нее с легким, почти незаметным презрением. Затем, не сводя с меня глаз, отправляет ее в урну.

— Нет. Бывают гости. Не всегда аккуратные.

Вот и все. Ни имени. Ни объяснений. Ни «не ревнуй». Просто констатация факта. Да, были женщины. Есть. И будут. А ты, милая, смирись. Или... что? Уйдешь? Куда?

Он поворачивается и уходит в кабинет, оставляя меня одну посреди идеальной кухни. С комом в горле, с ледяной пустотой внутри и с противным, ядовитым чувством, которое отравляет все вокруг. Ревностью.

А завтра на моем месте может оказаться другая. С другой помадой. И другими кружевными трусиками.

Прямо как у Макса.