Книга Свекор. Моя. И точка, страница 13 – Элен Ош

Во мне все сжимается в тугой, дрожащий комок наслаждения. Нарастает. Волна за волной, все выше, все нестерпимее. Я уже не могу дышать, не могу думать.

Связанные руки затекают, но это лишь обостряет каждое ощущение. Только чувствовать. Этот нарастающий гул в каждой клетке, это давление в самой глубине.

Мое дыхание превращается в сплошной, прерывистый стон, я бьюсь в его руках, не в силах больше это терпеть.

— Я.. я сейчас... — я пытаюсь предупредить, но не могу выговорить ничего, кроме хрипа.

И я взрываюсь.

Глухой, надорванный крик, который рвется из самой глотки. Мир проваливается в белую, ослепительную пустоту. Мое тело бьется в конвульсиях, выжимая из себя месяцы одиночества и тоски. Спазмы выгибают спину, сводят ноги, и я не могу это контролировать. Это долгая, мучительная, бесконечно сладкая разрядка, которая вымывает из меня все, кроме него. Германа. Его вкуса, его запаха, его власти.

Постепенно, очень медленно, спазмы стихают, оставляя после себя сладкую, томную, разбитую пустоту. Я лежу, вся мокрая, без сил, не в силах пошевелиться, и тяжело дышу. Связанные руки безвольно падают на подушку над головой.

И тогда я чувствую его губы на своих. Горячие, влажные, безжалостно нежные. Вкус поцелуя горьковато-сладкий, и я понимаю, что это мой собственный вкус. Вкус моего возбуждения, моей капитуляции. Мне плевать, кто он. Плевать на стыд. Он дал мне то, о чем я только мечтала, и я его.

А потом новое прикосновение. Гораздо большее, твердое, обжигающе горячее. Его член касается моей все еще чувствительной, трепещущей плоти. Мягко, но неумолимо. И входит в меня. Медленно, давая привыкнуть каждому сантиметру, заполняя всю ту пустоту, что только что родилась внутри, и превращая ее в новое, уже знакомое желание.

(Герман)

Вот он, момент. Я над ней, а она вся – сплошной трепет. Глаза скрыты повязкой, но по запрокинутому лицу, по приоткрытым в немом вопле губам я вижу все. Эхо только что пережитого оргазма еще бьется в ней мелкой дрожью, и я чувствую эти конвульсии своими пальцами на ее бедрах. Ее тело снова просится в полет. Оно умоляет о завершении, о наполнении.

Мой зверь рвется наружу, готовый ворваться в эту влажную, пылающую тесноту. Да, черт возьми, я бы не прочь посмотреть, как эти невинные губы опустятся ниже… сомкнутся на моем члене… но это будет потом. На десерт. Сегодня – все для нее. Для моей Алечки.

Я вхожу в нее. Медленно. Черт, она такая маленькая, узенькая. Обжигающе тесная, даже после всего. Я замираю, давая ей привыкнуть, чувствуя, как каждое ее мышечное волоконце сжимается вокруг меня, пытаясь принять, обхватить. Из-под шелковой повязки вырывается сдавленный, хриплый вздох: смесь шока и пробуждающейся жажды.

— Дыши, — приказываю я тихо, сам с трудом сдерживая инстинкт начать двигаться, вбить себя в нее до самого предела. — Прими меня. Всего.

И начинаю двигаться. Осторожно, но с железной уверенностью. Каждый толчок выверенный, глубокий, до самых ворот матки. Моя рука находит ее грудь, сжимает. Большой палец грубо трет ее напряженный, будто каменный сосок.

Она стонет, и в этом стоне уже нет страха, одна лишь животная, отчаянная потребность. Ее связанные запястья дернулись над головой, шелк галстука натянулся, и этот знак ее беспомощности заставляет меня двигаться резче.