Книга Тень, ключ и мятное печенье, страница 44 – Алексей Котейко

— Дай угадаю, – вмешался Вути. – Элиза Остен?

Те Каеа довольно зашипел. Потом продолжил:

— Вообще-то в реестре «Элиза» значится как «почётный сорт».

— Что это значит?

— Это значит, что эксперты Общества не имели полного доступа к информации о том, как именно был выведен сорт. Какие родительские сорта для него использовались, какие условия понадобились, чтобы добиться такого цвета, и так далее. В общем-то, они могли бы и отказать в регистрации, но всё-таки пошли навстречу. Похоже, доктору было важно просто получить это подтверждение, поскольку в Обществе нет никаких сведений о том, чтобы «Чёрный Сапфир» появлялся в продаже или у других садоводов.

— То есть, возможно, эти розовые кусты с их необычными цветами могут существовать только там, – задумчиво подытожил Шандор. – Что-то мне всё меньше и меньше нравится эта оранжерея.

Когда-то на месте Лайонгейт были болотистые пустоши, за которые вечно сражались река и море: солёные волны иногда заливали эту унылую равнину во время особенно высоких приливов, а пресные воды наступали в половодье, если зима выдавалась очень снежной. В те времена среди топей можно было увидеть лишь редкие хижины рыбаков на высоких сваях, да множество птиц, гнездившихся в зарослях камыша и рогоза.

Затем один из императоров, человек мечтательный и чудаковатый, решил превратить болотистую излучину реки в парадные ворота города. Через пустоши пролегли каналы; низкий затапливаемый берег отсыпали камнями и землёй, подняв его высоту на добрых три метра. На главной площади, открывавшейся к тому месту, где встречались река и море, была сооружена триумфальная арка с двумя большими каменными львами у её подножия.

Низкая цена на землю и обещание пятилетней свободы от налогов привлекли в Лайонгейт застройщиков. Вдоль аккуратной сетки улиц, спицами колеса расходившихся от главной площади, вырастали добротные каменные дома в три-четыре этажа, с мансардами под крутыми скатами черепичных крыш. Район одним из первых в городе получил современную систему канализации и газовое освещение. Позади Лайонгейт, на уступах скалистого утёса, отсекавшего излучину от остального города, стали застраиваться Лестницы – район небольших домиков, лепившихся друг к другу на скалах, и связанных целой сетью лестничных переходов.

Император умер, не успев увидеть свой проект полностью завершённым – и, наверное, это было его счастье. Потому что всего десять-пятнадцать лет спустя выяснилось, что в домах Лайонгейт вечно царит промозглая сырость, а вдоль улиц постоянно дуют холодные ветры то с моря, то с реки. Ещё через полстолетия каналы стали слишком маленькими и узкими, чтобы принимать изрядно выросшие в размерах торговые корабли. Городской совет начал строительство Чайной Гавани, а Лайонгейт всё больше погружался в сон.

Все более-менее состоятельные жильцы, прежде мирившиеся с сыростью и ветрами, выехали отсюда, а вместо них освободившиеся дома заняла городская беднота. Застройщики и домовладельцы переоборудовали прежние квартирки, добавив хлипких перегородок, и теперь сдавали по комнате на две-три семьи сразу. Всего за два геллера здесь можно было получить тюфяк в ночлежке, а за пятьдесят геллеров – снять угол на неделю.

Всюду в городе констебли патрулировали по одному, но в Лайонгейт Канцелярия посылала своих людей только парами, и в добавление к штатным револьверам вооружала их палашами и кавалерийскими карабинами. Каждую ночь здесь случались хотя бы одна-две перестрелки, но поддержанию закона и порядка это не слишком-то помогало. Каналы, слишком тесные для торговых кораблей, превосходно подходили для маленьких юрких лодочек контрабандистов. Лайонгейт был родным домом для большинства городских шаек, здесь планировали налёты и здесь же прятали награбленное, а в случае больших облав, которые время от времени проводила Канцелярия, самым надёжным убежищем становились коллекторы городских стоков.