Книга Три письма в Хокуто, страница 59 – Анни Юдзуль

Теперь ее безумие в очередной раз покинуло тело; она стояла прямо, лишь слегка ссутулившись, и подставляла солнцу рябое лицо. В такие моменты Овечка мог понять, что она имеет в виду, в остальные же… Будто говоришь с собакой. Есть, гулять, играть. Больше ничего.

Овечка кивнул ей и быстро спустился со ступенек.

Место, куда они попали, было тихим и темным. Старинные домики жались друг к другу: все они были низкими, и часть из них, та, где древесина износилась сильнее, была снабжена подпорками. Пара сгорбленных, кутавшихся в многослойные одежды мужчин сидела прямо на земле. В руках один из них держал стакан.

— Аспода… – сказал Гэндацу. Овечка сбавил шаг, останавливаясь на полпути. Рофутонин едва не споткнулся о него; обогнул его с правого плеча и склонился к его голове.

— Простите, Овечка-сан… Но мне кажется, мы поступаем неверно.

Немыслимая смелость для самурая.

Овечка уловил оттенки сожаления, а за ним – глубокого, всепоглощающего страха. Овечка открыл было рот, чтобы ответить, но запнулся. Точно ли то, что он видит, – это истина? Точно ли он видит все?

Рофутонин был высоким и нескладным; суставы на его руках были крупными, а сами кости – тонкими, хрупкими. С каждым днем он все больше напоминал длинную нескладную птицу.

— Почему ты так думаешь?

Рофутонин вздрогнул. Заданный Овечкой вопрос застал его врасплох, и он, точно оглушенный вспышкой, отступил на шаг. Голос Гэндацу сливался с перешептыванием кленовых крон, с шорохом колес редких автомобилей, снующих там, внизу. Овечка смотрел, и оттого Рофутонин сжимался, становясь будто немного меньше.

— Думаю, наши действия… Столько человек погибло.

— Жизнь вещей важнее человеческой или нет?

Рофутонин опустил взгляд. Зубы прикусили нижнюю губу; они сверкнули жемчугом на скользящих по воздуху солнечных лучах.

— Думаю, все жизни равны.

Овечка нахмурился. Теперь за страхом, от которого все нутро Рофутонина дрожало, как осенний лист, появилось что-то другое. Некий плотный шар убеждения, будто слепленный из снега, стоял крепким ледяным щитом. Это было… неуместно.

В последнее время весь мир был неуместным.

— Это неверно, – только и ответил Овечка.

Рофутонин закусил щеку. Овечка уже почти развернулся, когда он продолжил:

— Если жизни предметов так важны, что ради них стоит убивать людей, то где они – эти предметы?

Овечку будто поразило молнией. Воздух, ставший в последние дни особенно прозрачным – зыбким, – больше не мог служить опорой; он был точно все его внутреннее основание, спаянное из уверенности, убеждений, знаний. Но то, что обладало беспощадной точностью, пошатнуло его еще больше. Математика.

Глаза Овечки – огромные – заскользили по лицу напротив. И давно он… давно Рофутонин думает об этом?

О том, что, сколько людей ни погибло бы от их руки, отряд не полнился. Лишь осколки душ, которые Овечка по настоянию Букими собирал, множили его силы.

— Гэндацу, – бросил Овечка, не отводя взгляда. Рофутонин, опираясь на странный шар внутри себя, выпрямился. Его тонкую, сотканную из тростника фигуру окружали крошечные листочки. – Идем.

Руки Гэндацу легли в карманы. Ренаи, стоящая поодаль, нехорошо прищурилась. Двое мужчин, пожав плечами, поднялись на ноги. Их шаркающие шаги стихли за стеной одного из домов, но никто из «Числа смерти» так и не тронулся с места. Крохи пыли, скользящие по потокам ветра, замерли; напряжение залило их выше макушек, повиснув призраком между их телами.