Книга Три письма в Хокуто, страница 56 – Анни Юдзуль

Куда они держали путь?

Эйхо вдруг кольнула до глупого смешная мысль: так ли важно, куда ехать? Важнее, от чего уезжаешь. Осознание накрыло его пыльной тряпкой. Он отмахнулся еще и еще, но крошечные частички этой мысли уже пропитали его волосы и кожу. Он ехал прочь от чумазой, неприглядной лжи, которой кормил его этот проклятый город.

Хотелось так думать.

Хотелось, чтобы истина была такова.

Увы, глубоко внутри, там, где сердце алчет прекрасного и гниют листья красных кленов, припорошившие то ужасное, на что способен каждый из нас, он знал: единственным, кто по-настоящему врал ему, был он сам.

Сбежать от такого противника было сложнее. Как все ноты страха, ввинчивающиеся в уши, как все ночные бдения, и слезы, и страдания – все это было не более чем отражением наших собственных душ. Эйхо посмотрел на Гоюмэ. Ее плечи были напряжены; напряжена вся невесомая стеклянная фигура. Она была редкой стеклянной нэцкэ, бесценным памятником света, а он уродовал ее своими чертами.

Люди на носу корабля вдруг повскакивали с мест; Эйхо бросил взгляд на крошечный порт в стороне от Хакодате. Они проплыли не больше полумили. Гнетущее чувство близящегося события зародилось где-то на затылке.

Шепот превратился в крики. Двое матросов, крепких и дюжих, загнали в угол третьего. Его лицо было совсем обычным, этакой тарелкой за сто йен в череде сервизных блюд. В руке он сжимал разводной ключ. Металл. Все здесь было соткано из металла. Эйхо ощущал, как тот льнет к его ногам. Разводной ключ наотмашь ударил матроса по лицу; вырвавшись, человек-тарелка бросился к штурвалу и принялся неистово бить по нему.

Эйхо усмехнулся. В его теле – уставшем, с согнутой спиной и повисшими плечами – не зародилось и тени желания остановить его. Корабль пробуксовал и замер. В динамиках раздалось шипение. Брови Гоюмэ дрогнули. Эйхо накрыл ее ладонь своей:

— Не бойся. Мы едем домой.

Овечка не сомкнул глаз. В его голове, отталкиваясь от стенок, скакала мысль. Точно мячик для пинг-понга, она ударялась о свод черепа и отбивалась то одним виском, то другим. «Он врет тебе!» – такое искреннее, яркое, окрашенное в черно-белый. С Овечкой подобного не бывало: всегда было либо одно, либо другое.

Слова Якко были истиной. Но и слова Букими… были истиной. Две спорящие друг с другом истины – это ведь нонсенс, да?

С Овечкой не бывало и навязчивых мыслей. Он сел на постели, которой служил ему матрас на поваленном книжном шкафу, и растер запястья. Их снова ломило. Жара усиливалась, а следом за ней грозил обрушиться дождь. В котельной влажность порой становилась запредельной, и оттого тело покрывалось липким потом.

Вот и сейчас.

Рофутонин сопел у стенки: сложно было понять, где начиналась его голова. Человеческое тело было самым нерациональным, что мир мог дать им. Овечка поправил простыню, под которой бугрилось бесформенное нечто Рофутонин, и встал с постели.

Все прочие, свернувшись клубками в большом гнезде, спали. Тьма милосердно окутала их, и лишь надоедливый фонарь под самым окном высвечивал рваными мазками татами в коридоре. Овечка видел больше, чем мог видеть человек, и оттого всегда ступал уверенно. Теперь, когда его ноги застыли в нерешительности у очага света, он приходил к неутешительному выводу.