Книга Три письма в Хокуто, страница 54 – Анни Юдзуль

Волосы Эйхо заплелись в косички. Шлем налезал на них с трудом, но это было скорее забавно, чем неудобно. Неудобство стало их постоянным спутником, которого они немым договором согласились не замечать.

Они – Эйхо и Гоюмэ.

Они почти не говорили. Это было незачем. Лишнее, как вторая чашка кофе поутру.

По прошествии второй недели они остановились на окраине Хакодате.

Ранним утром Эйхо выглянул в низкое окошко гостевого дома, окруженного утопающими в тумане отцветшими маками. Вода была тихой, едва переливалась в лучах занимавшегося солнца. Внутри их временного убежища Гоюмэ мирно спала на футоне. Дерево здесь пропахло влагой, и горький аромат кофейных зерен ощущался остро. Эйхо отодвинул покосившуюся дверь и выбрался наружу на деревянный подмосток. Истесанные известковые ступени спускались к одной из вен-дорог, пересекающих весь юго-восток Хакодате.

— Доброе утро, – поздоровался скрипучий голос, и Эйхо улыбнулся старушке.

Место, где он находился, можно было бы назвать рёканом^[10], если бы большая часть внутреннего двора, галерей и апартаментов не была закрыта на ремонт. Ремонт в этих краях был вечным.

— Доброе утро, Сачи-сан.

— Подать завтрак сейчас? – Сачи-сан была женщиной маленькой, но очень крепкой; она смерила Эйхо долгим взглядом, будто пересчитывала рассыпавшиеся по плечам косички. Эйхо смотрел на нее через желтое стекло.

— Не стоит. Благодарю.

Она кивнула. Ступени были скользкими и огибались с двух сторон тяжелыми, побуревшими головками гортензий. Они терлись о его ноги, когда он, балансируя, побрел вниз.

Благодать разливалась в воздухе – вместе с запахом гари, идущим из бань, и собирающимся вокруг головы туманом. Допевали последние трели рыжеголовые выпи; в бесконечном цикле жизни их сменяли синицы и журавли. Птичьи крылья кружились над длинной полосой храмовой галереи, уходящей вниз, в ущелье, к самой воде. Когда-то, казалось, храм стоял выше, но земля, истертая сотней ног, со временем просела. Обвалилась почва под якорными кедровыми корнями.

Это был дорожный храм; дорога обвивала его с севера и уходила дальше на запад, таща за собой запах покрышек и черные следы от резких разворотов.

Эйхо сбежал вниз по размытой гравийной дорожке и свернул на обочину залатанного шоссе. Желтый перешеек отделял спрессованный асфальт от сорняков и травы. По нему он и двинулся.

Тяжелые ботинки загребали дорожный песок; они остановились через час. Туман рассеялся, и Эйхо неуютно поежился – когда стихия отступала, он будто становился обнаженным перед ликом большого солнечного диска. Тот уже выглядывал из-за верхушек деревьев. Эйхо прибавил шагу.

Он спрятался в импровизированном ущелье вместе с храмом. С дороги к нему вел узкий протоптанный спуск между двумя склонами. Тропинка вихляла; кое-где выпирающие корни стали ступенькой. Прохлада прильнула к коже Эйхо, и он позволил себе улыбнуться. Впервые за… Дайте подумать.

Покинув город N, он ощущал огромный душевный подъем; мысли текли сквозь него, гонимые облаками и колесами, и все они были опьяняюще пустыми, будто он, скинув гнетущий груз, смог наконец дышать.

Но ощущение это быстро прогнало другое. Пустота, появившаяся на месте прежних ран, начала засасывать его. Ничего не появлялось: сколь долго ни вглядывался бы он вдаль, сколь много лиц ни ухватил бы, проносясь мимо, на обочинах дорог.